Так и поступили, отложили на самый конец. Письмо Пл[ехано]ва облегчило, конечно, задачу О. К., открыв вакансию. Догадался ли сам Пл[еханов] вовремя уйти – не знаю, но полагаю, что ему дали знать о решении Ex. Com.
Русские дела разбирались последними за 1/2 часа до заранее назначенного конца заседания, когда начинался уже шапочный разбор и частные беседы между делегатами. Мне удалось было повышенным голосом овладеть вниманием Бюро, но вскоре был остановлен Вандервельде. Успел я сказать, что к резолюции К[аут] ского в общем присоединяюсь (это было еще до поправки PPS) и приветствую готовность Интернационала вникнуть в сущность наших разногласий, что может быть достигнуто лишь постановкой их на конгрессе, но что не только «со всеми соц[иал]-дем[ократами]» (первоначальное выражение Каутского), но даже с целым рядом с[оциал]-д[емократических] групп мы ни в какие соглашения вступать не намерены, а именно с заграничными и т. д., что считать[ся] (In betracnt kommen) можно лишь с двумя борющимися в России течениями, что в возможности соглашения между ЦК и OK сомневаюсь, а потому советую начать с думской фракции, чтобы помешать углублению и обострению раскола… Все то, чего я не договорил, Вы сможете добавить теперь, когда Ex. Com. обратился к Вам.
Заявления ликвидаторов (внесена целая куча, вероятнее всего, возражения против нашего доклада) не были оглашены. Потребуйте у Г[юисман]са, или, если хотите, я потребую.
Суетились они оба дня бесконечно… Если нужна моя подпись под корр[еспонденцией] в «Правду», подпишите (Литвинов)…
Кажется все.
Жму руку. Ваш Гаррисон»[154].
Вернувшись в Лондон, Литвинов продолжал работу в издательстве, но волна европейской напряженности докатилась и до него. В апреле 1914 года руководство «Уильямса энд Норгейта» сообщило, что из-за затруднения связей с другими странами оно сворачивает выпуск переводной литературы и планирует уволить отвечающего за это сотрудника. Ему дали три недели на завершение текущих дел, что было весьма некстати – в Вене вот-вот должно было состояться заседание МСБ, специально посвященное русскому вопросу, и Литвинов был обязан там присутствовать. Подумав, он написал в Краков:
«Дорогой Владимир Ильич, боюсь, что в Вену поехать не смогу.
Отпуска брать не приходится, так как через три недели освобождаюсь от должности. Июнь – июль буду возиться с русскими экскурсантами-учителями, а затем буду свободен… от всякого капитала. Поездка мне будет, стало быть, не по средствам. Насчет безопасности Вам, конечно, виднее. Думаю, что сошло бы. По правде говоря, желания сидеть в Бюро со стариком Акс[ельродом] у меня нет. Равноправия членов Б[юро] нет. Что разрешается одному, то не разрешается другому, и в расчет принимаются личности. Из всех б[ольшевиков] только Вы и могли бы пользоваться влиянием в Бюро. Будет ведь не мало споров, делений голосов.
Будет ли до тех пор какая-либо конференция по русским делам при исполкоме МСБ?
Подавил бы личное нежелание, если бы оказалось необходимым, но, повторяю, возможности не будет из-за металла…
Крепко жму руку.
Ваш Папаша»[155].
Конференция в Вене была отсрочена, Литвинов же после увольнения из издательства начал искать работу. Для начала он принял предложение лондонского туристического бюро сопроводить в поездке в Бельгию группу русских учителей, совершавших турне по Европе. Он рассчитывал вместе с группой из Бельгии поехать во Францию, а оттуда заглянуть в Женеву и договориться о посылке в Англию новинок партийной литературы. В июне он встретил туристов в Брюсселе, несколько дней показывал им город, а потом уехал с ними в Льеж. Там его и застало случившееся 28 июня убийство эрцгерцога Франца Фердинанда в Сараево. Война началась далеко не сразу, но было ясно, что теперь она неизбежна. В европейских столицах бушевали патриотические демонстрации, войска были приведены в боевую готовность, границы перекрыты. Литвинову с трудом удалось отправить своих туристов через Швецию назад в Россию. Сам он поспешил в Лондон, где встретил объявление Англией войны Германии и Австро-Венгрии 4 августа (Россия объявила войну тремя днями раньше). Уинстон Черчилль, тогда первый лорд Адмиралтейства, в этот день написал жене: «Мир сошел с ума, мы должны бороться за себя и за наших друзей».
