Я – не более как сторонний наблюдатель, но мне лучше, нежели кому бы то ни было другому, известно, в чьих руках оказалась ныне Европа.
Ныне кроме камней, только лишь заложенных в основание правления Франции, я не вижу ничего более.
Груши хотел оправдаться за мой счет: то, что он говорил, столь же верно, как если бы я приказал ему привезти мне герцога Ангулемского в Париж, и он бы выполнил это повеление. Несмотря ни на что, я уважаю Груши и именно поэтому называю его добродетельным недругом.
Эммануэль де Груши (1768–1848) – маркиз, военный деятель Франции, бригадный (1792) и затем дивизионный (1795) генерал, граф Империи (1809), последний наполеновский маршал Франции (1815). В качестве кавалерийского генерала Груши отличился участием во многих военных кампаниях Республики, а затем Империи. При Первой Реставрации Бурбонов он был пожалован в пэры, назначен генеральным инспектором кавалерии и награжден орденом Св. Людовика. При возвращении Наполеона с острова Эльба Груши перешел на его сторону и получил в командование Южную армию, во главе которой отправился в Лион.
Далее в высказывании идет речь о старшем сыне графа д'Артуа (брата Людовика XVIII) Луи-Антуане герцоге Ангулемском (1785–1844), который в марте 1815 года, будучи генеральным наместником королевства, выступил из Тулона против возвращавшегося во Францию Наполеона. По словам Груши, перед отъездом в Лион Наполеон разговаривал с ним и якобы недвусмысленно поручил ему пленить герцога Ангулемского. Наполеон, по словам Груши, собирался обменять герцога на Марию-Луизу, императрицу французов, которую якобы против ее воли удерживали в Вене [81]. Но уже в начале апреля 1815 года Наполеон направил в Лион маршала Л.-Г. Сюше с повелением принять главнокомандование в Лионе на себя, а Груши вскоре был отозван в Париж. Что касается вышеупомянутого проекта обмена, то он представляется более чем невероятным, и подобный разговор едва ли мог иметь место.
Неисправимая чернь до сих пор повсюду обнаруживает все тот же дух безрассудства.
Среди людей, которые не любят, чтобы их притесняли, есть немало таких, кому нравится самим делать это.
Если общественное мнение столь настойчиво высказывалось против предложенной в 1814 году Сенатом хартии, то лишь потому, что все воочию узрели среди сенаторов одних только выскочек, кои заботились только о собственных своих выгодах.
Правда, что я переступил границы острова Эльба, но союзники сами не выполнили условий моего там пребывания.
Ст. 3 договора от 11 апреля 1814 года, заключенного в Фонтенбло и подписанного Наполеоном с одной стороны и союзниками по антифранцузской коалиции с другой, гласила, что Наполеон – император острова Эльба – будет пользоваться годовым доходом в размере двух миллионов франков в бумагах французской государственной ренты. Эту статью договора французское королевское правительство выполнять не собиралось и не выполнило.
Наполеон же, поскольку тех доходов, которые были в его распоряжении на острове Эльба, было далеко не достаточно, вынужден был для покрытия своих расходов пользоваться деньгами, которые ему удалось привезти с собой. Это был остаток императорской казны Тюильри, которая складывалась из сбережений по так называемому цивильному листу Наполеона, т. е. из его личных денег; считается, что из трех миллионов восьмисот тысяч франков, которыми располагал Наполеон на Эльбе в момент своего прибытия на остров, к январю 1815 года была истрачена одна треть.
В Европе более нет и речи о правах человека, а коли так, то людям только и остается, что убивать друг друга как бешеных собак.
Я вижу, что во Франции свобода заключается в хартии, а рабство – в законе.
Авторы «Цензора» [82] сродни тем мечтателям, коих надобно помещать в Шарантон [83], поелику оные, говоря по совести, сеют недоверие и ненависть. Они – из числа тех напускных фразёров, которых нужно держать под надзором и время от времени одергивать.
Государь всегда должен обещать только то, что он намеревается исполнить.
Наилучшее разделение властей таково: избирательная, законодательная, исполнительная, судебная. Я строго следовал сему принципу в иерархии моей Империи.
Герцог Фельтрский [84] выказал себя реакционером и притеснителем, поелику пригоден он только для этого. Ему весьма хотелось бы попасть в анналы нашей истории, но он отнюдь не преуспел в этом. Мне не надобна была еще одна светлая голова, чтобы вести войну – у меня своя была на плечах: вот почему я и выбрал его.
Неужели вы думаете, что можно заставить людей сражаться, действуя на них рассуждениями? Они, эти рассуждения, годны только для ученого в кабинете. Солдат дерется только из-за славы, отличий, наград.
Когда я объявил войну кортесам, то ожидал всего чего угодно, но никак не предвидел, что Фердинанд станет трактовать их как бунтовщиков.
