Полковник Шарль Анжелик граф де Лабедуайер (1786–1815) первым в марте 1815 года перешел на сторону Наполеона и увлек за собой солдат своего полка, когда император продвигался от залива Жуан на Париж. Во время Ста дней Лабедуайер был произведен в генералы и пожалован в пэры Франции. Роялисты не простили его поступка и верность Наполеону. Во время Второй реставрации Бурбонов он был арестован, судим и затем расстрелян 19 августа 1815 года.
И четырех справедливых страниц не сыщется во всем том, что понапечатано за последние четыре года о моем царствовании и о деяниях моих современников. Среди сочинителей немало пасквилянтов, но нет ни одного Фукидида.
Я всегда считал преступлением призвание монархом иностранцев того ради, чтобы укрепить свою власть в собственной стране.
Я отлично понимаю, что это Фуше составил проскрипционные списки: но имена лиц, коих я там нахожу, ничего мне не говорят.
Фуше, который при Людовике XVIII вновь занял пост министра полиции, с целью доказать свою приверженность делу Бурбонов, стал на сторону правых и настаивал на репрессивных мерах в отношении тех, кто выказывал недостаточную приверженность королю. Им был составлен список наиболее, по его мнению, виновных из числа государственных деятелей, военных и частных лиц, и прежде всего тех, кто активно помогал вторичному воцарению Наполеона. К составлению списка были причастны видные роялисты. По разным оценкам в списке было от шестидесяти до четырехсот лиц, по тем или иным причинам включенных Фуше в проскрипции, но, как известно, списков жертв было несколько, и все они отражали пристрастия и «вкусы» их составителей.
Важно, однако, отметить другое: после вторичного возвращения в Париж Людовик XVIII обещал простить всех, кто участвовал в перевороте 20 марта 1815 года, но своим ордонансом от 24 июля он нарушил собственное слово, т. е. сам назвал виновных, включив в проскрипции кроме того и тех генералов, чиновников и депутатов, которые не принимали участия в событиях Ста дней. Смысл комментируемого высказывания в том, что ряд имен попал в списки случайно, – это заметили многие из современников.
Испанцы не нашли ничего лучшего, как одобрить конституцию, которую я предлагал в Байонне: к несчастию, не все тогда готовы были принять ее (я имею здесь в виду народ).
Конституция, пожалованная Наполеоном Испании, была принята Байоннскими кортесами – собранием представителей высшей знати и членов высшей королевской администрации – 7 июля 1808 года. Кортесы заседали с 15 июня по 8 июля 1808 года. Они признавали Жозефа Бонапарта королем Испании и присягнули конституции, согласно которой Испания была объявлена конституционной монархией. В Испании отныне уничтожалось феодальное судопроизводство, вводилось единое гражданское и уголовное законодательство, уничтожались внутренние таможни и устанавливалась единая налоговая система.
Идея объединить в четырех отделениях Института внушающее почтение сообщество различных талантов была прекрасна. Надобно же было совершенно не понимать суть дела, чтобы искалечить сей памятник национальной славы.
Французский Институт был создан декретом от 3 брюмера IV года Республики (25 октября 1795 года) и консульским эдиктом от 3 плювиоза XI года (3 января 1803 года). Институт состоял из трех отделений: наук физических и математических, наук нравственных и политических, изящной словесности и изящных искусств. Королевским ордонансом от 21 марта 1816 года вместо отделений были созданы академии, существовавшие до Революции: Французская академия, Академия надписей и изящной словесности, Академия наук, Академия изящных искусств, Академия моральных и политических наук. Институт отныне должен был называться королевским.
Человеческий разум сделал возможными три важнейшие завоевания: суд присяжных, равенство налогообложения и свободу совести. Если только монархи не лишатся рассудка, они уже не станут нападать на эти три основы общественного договора.
Часто мне приходит на ум при чтении «Цензора», что он составляется Талейраном или Поццо ди Борго [96]. Эта книга – насквозь антифранцузская, ее сочинители – идеологи пустых мечтаний: они делаются смешными, когда хотят управлять королями.
Когда народы перестают жаловаться, они перестают мыслить.
Я вел переговоры в Фонтенбло не ради себя: я действовал во имя нации и армии; если я сохранил за собой титул Императора и прерогативы монарха, то это потому, что, отдавая себя на поношение врагам, я не хотел заставить краснеть храбрецов, кои служили мне.
Существует род воров, которых законы не преследуют и которые крадут у людей то, что есть у них самого драгоценного, а именно – время.
Во Франции есть люди, которые вспоминают о Хартии, когда их охватывает страх, совсем как тот игрок, который возвращается к своей любовнице, когда проигрался.
