Как-то раз, оставшись дома одна, Мариахе сжала в руках детскую пижамку. И сразу к глазам подступили слезы. Она постаралась сдержать рыдания, уткнув лицо в пеструю ткань, но от ее прикосновения и запаха еще сильнее почувствовала боль утраты. Мне бы хотелось поплакать, выплакаться, попричитать вслух и залить весь дом слезами, целыми потоками слез, только вот я на это не могу решиться, так как мне стыдно. А еще я стараюсь скрывать свое горе от посторонних глаз. Почему я такая? Может, боюсь чужих любопытных взглядов и чужой болтовни? Ведь сразу пойдет молва: бедная, бедная Мариахе, надо же такому случиться, сперва тронулся умом отец, а теперь пришел и ее черед.
Она побыстрее сунула в стиральную машину последнюю пижаму, которую надевал Нуко, хотя она и не была грязной, совсем не была грязной. Но ей подумалось, что, убрав ее с глаз долой, сможет смягчить бурю чувств, которую та поднимала у нее в душе. Мой мальчик, прошептала она, как только начал крутиться барабан стиральной машины. И повторила чуть громче: мой мальчик. Ну до чего же все это несправедливо.
Мариахе не успокоилась до тех пор, пока не вынула пижаму и прямо мокрую не положила в пластиковый пакет. Потом, быстро завязав его, сунула под раковину на кухне, где хранила всякие принадлежности для уборки дома, но мысли о чертовом пакете не выходили у нее из головы, и так как эти мысли стали сводить ее с ума, она в конце концов вынесла его на улицу вместе с прочим мусором.
Как-то раз за ужином Мариахе и Хосе Мигель вдруг признались друг другу, что оба постоянно думают об одном и том же: как поступить с вещами Нуко? Хосе Мигель пребывал в сомнении. Нельзя сохранить все, это я понимаю, но меня не отпускает чувство, что, если мы вообще ничего не сбережем, это будет означать попытку вычеркнуть сына из памяти. Всякий раз, когда муж втягивал ее в такие разговоры, Мариахе злилась и даже становилась агрессивной, но ничего не могла с собой поделать. Послушай, почему ты так громко жуешь? А как ты мне прикажешь жевать? На самом деле Мариахе таким вот образом, резко меняя тему, просто пыталась заставить его замолчать. Однако, немного подумав, она все-таки ответила, что, как ей кажется, память о ком-то хранится у нас вот здесь. И, произнеся это «вот здесь», решительно приложила руку к тому месту, где находилось сердце.
Мариахе скорее склонялась к мысли, что надо полностью освободить детскую комнату, а все вещи – мебель, одежду, обувь, игрушки и любые другие мелочи – отдать в какую-либо благотворительную организацию. А ты как думаешь? Ну, скажи же хоть что-нибудь! Если Нуко не может всем этим больше воспользоваться, пусть послужит хотя бы детям из бедных семей… Согласен? Мариахе не собиралась превращать детскую комнату в музей, заполненный предметами, которые станут только терзать им душу, постепенно покрываясь пылью, а совсем свихнувшемуся Никасио дадут основание и дальше вести себя так, будто Нуко жив. Хосе Мигель все еще сомневался, но не мог не признать разумность приведенных женой доводов. И тогда они договорились, что сохранят только фотографии.
На следующее утро Мариахе спустилась в подвал, где стояли картонные коробки, оставшиеся после переезда. Их было явно недостаточно, но и не так мало. Расставляя коробки по полу, Мариахе обнаружила старый плетеный чемодан, где до сих пор лежали некоторые вещи ее покойной матери, правда, их было там совсем немного: полдюжины носовых платков, старательно вышитых Канделарией еще до замужества, в пору девичества, когда она жила в Пласенсии; кружевной веер, полученный ею в наследство от своей матери, и еще какие-то предметы, имеющие исключительно сентиментальную ценность, – например, маленькое распятие, вырезанное неизвестным мастером из оливкового дерева. Чемодан стоял на полке рядом с банками томатной пасты, заготовленной самой Мариахе, и кучей рыболовных снастей Хосе Мигеля. Перебирая содержимое чемодана, Мариахе подумала, что муж был прав и все-таки имело смысл снести две-три вещи их сына в подвал: здесь они не будут постоянно бросаться в глаза, зато что-то от их бедного мальчика сохранится. Затем она достала из чемодана распятие. И ей сразу вспомнились материнские руки – бледные и бессильные, когда она уже с трудом держала в них это распятие, готовясь перейти в мир иной. Мариахе поцеловала его: Господи, ну что Тебе стоит послать мне хоть какой-нибудь знак? Ты сразу обрел бы еще одну преданную христианку, преданную и самую набожную во всем Твоем стаде. Клянусь Тебе! Она быстро сунула распятие в карман кофты и принялась вытаскивать коробки в коридор.