В те дни еще один вопрос мучил Мариахе и Хосе Мигеля: надо или нет ставить Никасио в известность об их решении освободить детскую комнату? Они боялись его реакции – реакции совершенно непредсказуемой, поскольку старик не принимал никаких объяснений, намеков или предложений, если они хоть в малой мере противоречили тем фантазиям, за которые он крепко цеплялся. Все, что касалось Нуко, приводило Никасио в такое возбуждение, что это могло обернуться взрывом слепого бешенства. Знаешь, отца ведь запросто и удар хватит, если он узнает, что мы за его спиной избавились от вещей Нуко. Хосе Мигель немедленно добавил: гораздо хуже другое. Тогда он сразу поверит, что мальчика действительно нет в живых, но вобьет себе в голову, будто это мы сами и убили ребенка. Ты хочешь сказать, что мой отец совсем спятил? Нет,
И тогда они решили, что будут вести себя с Никасио честно. То есть расскажут ему о своем плане – и пусть заберет к себе домой то, что ему захочется сохранить в память о Нуко. А со всем остальным поступят, как и договорились. Только ты сама должна поговорить с ним, согласна? Ты ведь все-таки его дочь.
На следующее утро Никасио появился у них в привычное время – со свежим батоном в руке, чтобы, как абсурдно это ни выглядело, проводить Нуко в школу в Сестао. Мариахе, с одной стороны, жалела отца, с другой – желая избежать бесполезных споров, вроде бы подыгрывала ему, однако не во всем, и поэтому сообщила об их решении убрать мебель и все прочее из детской комнаты, а то, что Никасио не заберет себе, будет отдано в благотворительную организацию или попадет в мусорный контейнер, если уже никуда не годится. Теперь ты все знаешь, так что зайди туда, выбери, что хочешь, и скажи, если понадобятся пакеты. А Хосе Мигель, как только вернется с завода, отвезет их к тебе.
Но Никасио очень быстро вернулся к дочери на кухню и сказал, что у него начинается приступ радикулита, поэтому он не может ни наклоняться, ни что-либо поднимать. Не подскажет ли она, где лежит форма «Атлетика», которую он сам же и подарил Нуко на последний день рождения. Они пошли в детскую, и Мариахе быстро достала из ящика комода маленькую бело-красную футболку, гетры и черные трусы, а также настоящую взрослую футболку, которую мальчик считал своим сокровищем, так как на ней расписался фломастером его идол Ману Сарабиа, хотя подпись и плохо читалась. Из другого ящика она достала бутсы, а из шкафа – одеяло с символикой клуба.
Вручая вещи отцу, она спросила, хватит этого или он взял бы что-то еще. Никасио ответил, что хочет получше осмотреть комнату, но теперь не в состоянии, как уже сказал ей. Поэтому попросил повременить с разбором еще несколько дней. Мариахе согласилась. А старик еще не раз побывал там, делая какие-то зарисовки и чертя планы.
И вот в один прекрасный день около полудня, когда Мариахе была дома одна, раздался звонок в дверь, и, открыв ее, Мариахе с удивлением увидела, что отец явился не один – его сопровождали три рабочих из фирмы, занимающейся переездами. Эти сеньоры помогут мне. И примерно за час, чуть меньше или чуть больше, они снесли вниз и погрузили в фургон все вещи из детской комнаты, оставив ее совершенно пустой. Унесли даже шторы и светильник с потолка. Потом отвезли это в квартиру Никасио, где, следуя его указаниям, достаточно точно восстановили обстановку детской.