Как только медсестра вышла из палаты, Никасио поспешил задвинуть жалюзи. Ему казалось, будто он совершает преступление или, по крайней мере, делает что-то такое, на что нужно иметь особое разрешение, которого у него нет. Но он думал только о том, чтобы было хорошо Канделарии, а она лежала на больничной койке так, что полуденное солнце светило через окно прямо на нее. Но он все-таки оставил небольшую щель, чтобы жена не оставалась в полной темноте. Зачем? На его взгляд, темнота лишила бы ее еще и жизненного света. Думаете, я преувеличиваю? Хотя, может, и вправду преувеличиваю. Теперь узкие солнечные полосы тянулись и по всему одеялу, и по подушке. А одна даже пересекала лицо больной и потом карабкалась на стену над прутьями кровати у изголовья.
Однажды среди ночи, всего через неделю после выписки из больницы, у Канделарии случилось сильное кровотечение, и пришлось на скорой опять вести ее туда же. Две ширмы – одна в изножье кровати, другая сбоку – закрывали Канделарию от глаз других пациентов, лежавших в той же палате. Это означает, что я скоро умру. Не говори так. Какой сегодня день? Среда. До воскресенья мне не дотянуть. Она прошептала это, не поднимая век. Ей удавалось с трудом выговорить несколько слов, потом она умолкала – пауза длилась пять, десять или даже пятнадцать минут, а порой и целый час. На это время Канделария иногда засыпала, или у нее уплывало сознание под воздействием лекарств. Но вдруг снова раздавался ее голос: подойди. Чего ты хочешь? Не хорони меня в Ортуэлье. Черт побери, Канделария, я ведь уже тысячу раз обещал тебе это. А вдруг ты забыл?
Бледные, вялые руки больная вытянула вдоль неподвижного тела, и сейчас казалось, будто это всего лишь вены и кости, обтянутые прозрачной кожей. Из тыльной стороны ладони торчала игла, вокруг которой расплылось синее пятно. Не забудь, что нашего внука или нашу внучку ты должен всегда целовать два раза – один раз за себя, а второй за меня. Обещаю, не утомляйся. А на каждый день рождения, на именины и на День волхвов непременно дари что-нибудь и от меня тоже. И говори: это от твоей бабушки Канделарии, которая смотрит на тебя с небес. Хорошо. И пусть обязательно побывает в Пласенсии. Так мы все и сделаем, не сомневайся.
Пока Никасио сидел на стуле между кроватью и окном, ему на ум приходили воспоминания о той поре, когда он только начал ухаживать за Канделарией, такой красивой и такой видной, что кто-нибудь другой, более привлекательный и более богатый, должен был непременно отбить у него девушку, но нет, ничего подобного не случилось. Канделария выбрала его, по-настоящему влюбившись, как сама потом призналась, и, чтобы не расставаться с ним, рассталась со своей семьей, своими подругами и своим поселком, а это оставило у нее в душе рану, так никогда окончательно и не затянувшуюся.
В больнице Никасио вспоминал только хорошие моменты их с Канделарией совместной жизни. Иногда он невольно начинал клевать носом. А она тихо попросила: повесь в комнате девочки или мальчика мою фотографию. Хорошо. Но только не теперешнюю, а ту, где я молодая. Расскажи про меня и добавь, что я его или ее очень любила, еще даже не увидав. Хорошо. На груди у больной лежало распятие, вырезанное из оливкового дерева, с которым она ни на миг не расставалась. Иногда умирающая что-то еле слышно бормотала. Молилась? Никасио захотел проверить и приблизил ухо к ее губам. Напомни Мариахе про обещание, которое она мне дала. Про какое обещание? Что если родится девочка, ее назовут моим именем. А, вот ты о чем. Ближе к вечеру Канделария попросила мужа поцеловать ее. Никасио встал со стула и отпечатал поцелуй на лбу жены. Ты совсем дурак, что ли? В губы. Никасио убедился, что ширмы скрывают их от любопытных глаз, и затем, сильно волнуясь, выполнил просьбу Канделарии. Уже позднее, прощаясь, она проговорила словно во сне и совсем обессиленным голосом: ты у меня хороший человек.
Никасио пошел домой, опасаясь, что это были последние слова, услышанные им от жены. Так оно и было. На следующий день Канделария уже не приходила в сознание, пока он сидел рядом. Умерла она сразу после одиннадцати вечера и вроде бы не страдала, как врач утром заверил Никасио, желая, вне всякого сомнения, хоть немного подбодрить беднягу.