От железнодорожной станции до дома идти было довольно долго. Черные тучи, ранние сумерки, шум дождя. Она со всех ног кинулась под ближайший навес. И что делать теперь? Стоять и ждать, пока стихнет ливень? Помедлив еще немного, Мариахе, рискуя вымокнуть до нитки, все-таки решила идти домой. Но не успела сделать и десятка шагов, как обнаружила над головой зонт, появившийся невесть откуда. Ты что, встречал меня? С чего ты взяла? Я совершенно случайно увидел, как ты сошла с поезда… Он хотел забрать у нее пакеты. Да ладно, не стоит, они легкие. Он старался получше закрыть ее зонтом, не думая о себе. Я был у школы, помогал разбирать завалы, видел там твоего отца. Знаешь, две последние ночи меня мучают кошмары. От мужчины пахло лосьоном после бритья – уже несколько лет Мариахе не доводилось чувствовать этот запах. Она повернула голову в сторону своего спутника – и не столько, чтобы взглянуть на него, сколько для того, чтобы поглубже вдохнуть дешевый аромат, который в других обстоятельствах, скорее всего, ей бы не понравился, но сейчас показался приятным. Вы с мужем, наверное, страшно горюете. А ты как думаешь, горюем мы или нет? Дойдя до подъезда ее дома, они распрощались. И тогда он сказал: ты всегда можешь рассчитывать на меня, если тебе что-нибудь понадобится. Ну, сама понимаешь… И она ответила: разумеется, я понимаю тебя, Ричи. Ты очень добр, спасибо тебе.
Ему было невыносимо видеть, как я страдаю. Он старался любым способом подбодрить меня, в первую очередь своей нежностью, порой слишком приторной и, на мой взгляд, даже чрезмерной, но всегда искренней – это вне всякого сомнения – и полной жалости и сочувствия. Помню, что он то и дело осыпал мне лицо поцелуями. И повторял при этом:
Обычно я замечала, что Хосе Мигель собирается поцеловать меня, еще за несколько секунд до того, как он это делал. Муж гладил меня по голове и похлопывал по спине, словно любимую собаку, и при этом говорил всякие ласковые слова. К тому же он просто помешался на желании постоянно демонстрировать мне свою готовность помогать по дому. Возвращаясь с завода, несмотря на безумную усталость, тотчас бросался мыть полы, которые я сама вымыла несколькими часами раньше, или вытирать пыль, или шел на кухню, чтобы приготовить еду, хотя готовить совершенно не умел. И это действительно пробуждало во мне добрые чувства, правда, среди них никогда не было и намека на признательность.
Хосе Мигель считал само собой разумеющимся, что я, будучи женщиной, существо слабое. Нет, конечно же, он никогда не говорил мне этого прямо, но его предельные забота и внимание объяснялись в первую очередь именно таким убеждением, чего он, пожалуй, и сам не сознавал. У него в голове накрепко засела мысль, будто моя эмоциональная неустойчивость находится в прямой зависимости от физической хрупкости, и он решил – возможно, наслушавшись советов кого-то из друзей, – что ни в коем случае не должен допустить, чтобы после гибели Нуко я морально надломилась, утратила желание жить, а то и лишилась рассудка.
И поэтому он часто принимался говорить со мной так, как говорят с людьми совершенно беспомощными, изрекал что-то вроде того, что вдвоем мы сумеем справиться с нашим горем, что главное – быть вместе и помогать друг другу во всем. Еще немного – и он стал бы ложкой вычерпывать горе из моего тела и поедать его. Хосе Мигель то и дело повторял, что мы должны родить второго ребенка, и вполне серьезно предупреждал: только ни в коем случае нельзя давать ему имя Нуко, поскольку нового члена нашей семьи ни в коем случае не следует считать всего лишь запасным игроком, который явился в мир, чтобы прожить жизнь вместо того, которого мы потеряли. Именно так Хосе Мигель и выражался – словно взрослый ребенок, своевольный и полный самых благих намерений, однако иногда, честно признаюсь, несколько утомительный.
Теперь Никасио часто бродил по городу. После взрыва в школе он перестал бывать в баре, да и с друзьями больше не встречался. Его видели на улицах Ортуэльи всегда одного и в любой час, порой уже с первыми лучами солнца или, наоборот, поздней ночью. Устав, он садился отдохнуть на скамейку, или на ступени какой-нибудь лестницы, или вообще куда придется, а восстановив силы, шел дальше. На голове у него неизменно был берет – хоть в жару, хоть в холод.