Поразмыслив несколько дней и посоветовавшись со своей подругой-парикмахершей, Мариахе дала свое согласие на предложенный вариант, но выдвинула два непременных условия. Во-первых, чтобы фигура ее отца изображалась с максимальным уважением. И она сама будет решать, насколько безупречно выполнено это требование. Хотя Никасио в последние годы своей жизни вел себя, скажем так, несколько странно, из-за чего в Ортуэлье его стали считать выжившим из ума, в истории, записанной на бумаге, ни в коем случае не следует наделять его комическими чертами. Именно этот вопрос больше всего волнует Мариахе.
Против второго условия мой автор тоже не стал возражать. Мариахе хочет внимательнейшим образом прочитать меня, прежде чем я буду напечатан (если до этого вообще дойдет дело), сохраняя за собой право изменять или даже вычеркивать какие-то слова, фразы или целые абзацы, если сочтет это необходимым. Что касается ее мужа, то она настаивает на том, чтобы в тексте использовались лишь сведения, полученные лично от нее, и тот, кто меня пишет, не имеет права добавлять ни одной детали, ни одной буквы, ничего, что не услышит из ее уст. И этот пункт был для нее даже более важен, чем условия, связанные с историей Никасио.
Он мог бы прийти ко мне и рассказать все с глазу на глаз. Как минимум этого следовало ожидать от человека, который управлял катером и считался лучшим другом моего мужа. Но он повел себя как последний трус и предпочел держаться от меня подальше, избегая личной встречи. Вернее, предпочел разговор по телефону. Думаю, его приводила в ужас мысль, что он станет свидетелем душераздирающей сцены, когда женщина бьется в истерике, кричит дурным голосом, рвет на себе волосы и катается по полу. Но он, видно, плохо меня знал. К тому моменту я уже успела пролить последнюю слезинку из отведенных мне запасов. Иными словами, никакой слабости я бы себе не позволила.
Хотя… Кто знает, а вдруг он не решился явиться ко мне домой, чтобы сообщить страшную новость, потому что гибель Нуко превратила меня вроде как в зачумленную. А такое отношение к себе, уж поверьте мне на слово, я замечала много раз. Люди часто сторонятся жертв несчастий. Стараются избегать пострадавших от катастроф, болезней, терактов и тому подобного. Они словно боятся чем-то от них заразиться. Да и Хосе Мигель, случалось, рассказывал мне, что там, на катере, после того как приятели выразили ему, как и положено, свои соболезнования, больше никто из них ни разу про Нуко не упомянул, словно никакого сына у нас никогда и не было.
Как объяснил мне Хосе Мигель, мужчины, родившиеся в здешних краях, не всегда нуждаются в словах, чтобы поддерживать общение (хотя, я думаю, бывают все-таки исключения). Можно подумать, вы обмениваетесь рисунками… Или знаете какие-то другие способы? Да нет, maitia. Оказавшись рядом с другом, можно, и не открывая рта, рассказать ему все, что хочется рассказать, а он ответит тебе так же молча – взглядом или положив руку на плечо, чтобы показать, что слышит тебя и понимает. Так легко обойтись без совершенно ненужных разговоров (какие в ходу у вас, женщин), ведь слова порой становятся лишь помехой в общении. Понятно я излагаю? Более или менее понятно, дорогой. А теперь объясни мне, но только без слов, то есть как это принято между мужчинами, почему, умея говорить, вы предпочитаете молчать. Например, мы с моей подругой Гарбинье при встрече всегда стараемся отвести душу, то есть выговориться. Когда мы с ней остаемся вдвоем и нас никто не слышит, я выплескиваю ей все без утайки – и свои мысли, и свои страхи. И она отвечает мне тем же. Мы откровенничаем самозабвенно, и, как мне кажется, в этом нет совершенно ничего необычного.
