Неожиданно на луну наползла туча. Где-то на полминуты море превратилось в огромную глыбу мрака, над которой в бешенстве завывал ветер. Но туча оказалась маленькой, она легко съехала в сторону, и луна снова воцарилась на ночном небосводе. Мариахе поняла, что осталась одна. Хосе Мигель? Ответа не было. Подушка мужа плавала в нескольких метрах от кровати среди неистовых волн. Надеюсь, что он хотя бы не мучился. Она опустила голову – вернее, уронила голову – на сбившиеся в ком мокрые простыни. Пусть свершится воля Господа! И пока она ждала, что ее постигнет та же участь, что и мужа, невольно заснула, во всяком случае, больше не ощущала ни качки, ни падающей сверху ледяной воды, а потом вдруг зазвенел будильник, и Мариахе, чувствуя себя совершенно разбитой, словно всю ночь не смыкала глаз, поставила ногу на твердую почву, оказавшись вроде бы на берегу, вернее, у себя дома – и пошла в туалет, где справила нужду, а потом вымыла руки и лицо. Начинался новый день.
Народу на похороны пришло немного. Так пожелала Мариахе, а отец ее поддержал. Главным для Никасио было избежать общения с людьми. Иначе придется с ними здороваться, с кем-то даже разговаривать и так далее. Чем быстрее мы покончим с этим делом, тем лучше. И оба решили на несколько дней задержать публикацию траурного извещения в газете, чтобы жители Ортуэльи узнали о том, что тело Хосе Мигеля обнаружено, когда оно уже будет лежать под могильной плитой. Правда, газета
На похоронах присутствовали его самые близкие друзья, несколько рабочих с завода и трое родственников, приехавших по этому случаю из Бембибре: Мария дель Пилар, ее муж, гражданский гвардеец (без формы), и мать покойного, которая не так давно перебралась жить поближе к дочери и внукам. Дело обошлось без религиозных обрядов. Не было ни панихиды, ни хотя бы капли святой воды. Мариахе предпочла вообще ничего не сообщать приходскому священнику.
Дождливое утро, затянутое туманной серостью – грязной и тоскливой, стиравшей вершины окружающих гор, тоже не располагало к затягиванию траурной церемонии. Люди, собравшиеся вокруг могилы, говорили мало и шепотом, избегая глядеть друг другу в глаза. По окончании похорон молчаливая процессия двинулась к выходу, подгоняемая дождем, который все усиливался. Родственники Хосе Мигеля заранее предупредили, что сразу же, не задерживаясь, вернутся к себе в Бембибре.
Никасио намеренно отстал от всех. Он упрямо пожелал побыть еще немного на кладбище. А у Мариахе не было сил с ним спорить. Делай что хочешь, только не высовывайся из-под зонта. Она поцеловала отца в щеку и села в одну из машин, припаркованных у ворот кладбища. Оставшись наконец один, старик медленным шагом, опираясь на трость, двинулся к колумбарию. Мы только что похоронили твоего отца, вон там, чуть повыше, у стены.
Он у тебя такой огромный, что с трудом поместился в гробу. И сразу же Никасио принялся рассказывать внуку историю этого сильного мужчины, сильного, но недотепистого, который, отправившись на рыбалку с друзьями, умудрился свалиться в воду. В прошлую среду рано утром его нашли какие-то купальщики – тело плавало в нескольких метрах от берега. На нем были непромокаемые штаны желтого цвета, какие носят настоящие рыбаки, под ними – обычные брюки, а в кармане, застегнутом на пуговицу, лежал бумажник, в котором осталось немного промокших денег, фотографии и удостоверение личности. Так что твоей матери не пришлось пройти еще и через это испытание, не пришлось опознавать утопленника. Гвардейцы передали ей тело – уже опознанное и упакованное. А я сказал Мариахе: на самом деле тебе здорово повезло. Только подумай, сколько бумаг пришлось бы собирать, если бы его не нашли! Нуко, если ты где-то там с ним увидишься, скажи ему от меня, что он олух царя небесного, мог бы и подумать, каково придется теперь моей дочери – без работы и без сбережений.
Выйдя за ворота кладбища и уже простившись с отцом, Мариахе постаралась оказаться один на один с Хосечо, чтобы попросить его зайти к ней в самое ближайшее время, лучше сегодня же до обеда. Ей хотелось задать ему несколько вопросов про Хосе Мигеля. Хосечо поначалу ответил как-то нерешительно, наверное, струсил при виде серьезного и даже сурового лица вдовы его лучшего друга, но потом сказал, что никак не сможет освободиться раньше восьми вечера. Если она не против, так они и условятся. Она была не против.