Сегодня суббота, вечер, половина восьмого, – так начала она сейчас свой монолог. Мне тридцать три года, вот уже два месяца, как я живу без мужа, и тринадцать месяцев – без моего чудесного сыночка. Никаких иллюзий у меня не осталось, все планы и надежды рухнули. Но я по-прежнему здесь, как-то держусь и терпеливо сношу все удары, которыми осыпает меня судьба. Да здравствует жизнь – и гори оно все синим пламенем! Какие у меня маленькие, чистые и изящные ножки, надо только срочно покрыть лаком ногти. Красным, разумеется. Я не сторонница всяких новомодных изысков. Да и не в том возрасте, чтобы оригинальничать и стараться кого-то соблазнить. Однако ногти она непременно покрасит хотя бы из чувства самоуважения. Пусть этого никто и не увидит. Неожиданный приступ кокетства заставил ее улыбнуться. Ну и чему ты радуешься? Этот вопрос она задала самой себе вслух, словно обращаясь к невидимой собеседнице, пока с напускным неодобрением изучала себя в зеркале. И тотчас невольно запела:
Дальше часть слов она забыла и поэтому пропуски заменяла спасительными «ла-ла-ла». Зато закончила уже вполне уверенно:
Теперь она оглядывала себя придирчивым взглядом строгой инспекторши, которая старается непременно отыскать хоть какие-нибудь изъяны. Мариахе изучила свои ноги. Надо будет, как и прежде, раз в месяц делать восковую эпиляцию. На бедра она долго смотреть не стала, так как там уже появились следы целлюлита, пусть пока еще и не слишком заметные, но и они вызвали вспышку стыда и досады. Это в моем теле, разумеется, самая уязвимая часть. Не украшал ее и почти черный синяк, полученный несколько дней назад, когда она ударилась бедром о шкаф в ванной, но синяк, по крайней мере, – беда поправимая. Наконец она уставилась на свой лобок. Слишком густые волосы. А ведь она профессиональная парикмахерша. Нет, это надо же! Прямо заросли мха – хоть химическую завивку делай. Надо прямо сейчас, пока не оделась, найти ножницы. И в этих темных гущах она вдруг заметила три – нет, четыре – седых волоска. Ну вот, только этого мне и не хватало! Старуха в тридцать три года.
Однако к животу и бокам она отнеслась гораздо снисходительней. Бедра широкие, живот не такой гладкий, как бы ей хотелось, но ведь в нем росло дитя, мое дитя, которое я выносила с помощью органов, созданных природой специально для деторождения. А уж про муки, которые она испытала при родах, лучше и не вспоминать.
Хорошо было бы сбросить килограммов пять. А где пять, там и шесть. Или семь. А еще хорошо было бы в одно мгновение взять и подрасти сантиметров на двадцать. Но в моем возрасте такое вряд ли возможно. Потом она придирчиво оценила свои груди: пышные, бледные, с заметными венами и толстенькими сосками цвета жареного кофе, которые охотно наполнили бы молоком ротик младенца (мечтали бы наполнить?). Ну, это мы еще посмотрим.
Кожа хорошая. До сих пор мягкая, гладкая. Плечи – вполне сносные. Может, чуть сутулые. Конечно, я ведь не занимаюсь спортом, мало двигаюсь – и вообще ничего не делаю.
Хорошо бы завести собаку, тогда пришлось бы побольше ходить… Но, Мариахе, детка, откуда ты возьмешь время на собаку и на прогулки? Она внимательно рассмотрела свою шею, отыскивая первые признаки второго подбородка и морщины, так как боялась унаследовать от матери «черепашью шею», которая появилась у той в последние годы жизни. Но сейчас Мариахе поставила собственной шее оценку отлично. А лицо? Такое же, как всегда, хотя за последнее время наметились темные круги под глазами. Цвет здоровый, нос нормальной формы, губы красивые, зубы здоровые. Вполне себе ничего женщина, скажем без лишней скромности. А волосы надо будет регулярно подкрашивать, потому что уже начинают появляться первые белые нити. Итог: да, вполне себе ничего. И эта ночь может стать… нет, не может стать, а обязательно станет – моим триумфом.