– Дрищ когда-то был плохим человеком, – говорю я. – Но он стал хорошим.
Отец смеется:
– Я очень ценю, когда ты сравниваешь меня со своими друзьями-убийцами.
И тут мимо нашего дома проезжает желтый «Форд-Мустанг». Тот же самый человек за рулем. Крупный парень. Черные волосы, черные усы, черные глаза, пристально разглядывающие нас, пока он проезжает мимо дома. Папаша так же пристально смотрит на него в ответ. «Мустанг» едет дальше по улице.
– Что ему надо, черт побери? – недоумевает отец.
– Я видел его на прошлой неделе, – говорю я. – Я сидел на скамейке рядом со станцией Сандгейт, а он смотрел на меня из машины.
– Кто он, как ты думаешь?
– В душе не гребу.
– Постарайся, глядь, не ругаться так много, ладно?
Во второй половине дня звонит телефон. Это мама. Она звонит из телефонной будки на станции Сандгейт. Она напугана. Она плачет. Она не может пойти в дом сестры Патриции, потому что он найдет ее там. Тедди знает про дом сестры Патриции.
Я убью его нахер. Я всажу ему в почку нож.
Я кладу трубку на рычаг.
Отец в гостиной смотрит документальный фильм Малкольма Дугласа о дикой природе. Я сажусь через одну диванную подушку от него.
– Она нуждается в нас, папа, – говорю я.
– Что?
– Мы нужны ей.
Он знает, о чем я думаю.
– Ей больше некуда идти.
– Нет, Илай, – произносит отец.
По телевизору путешественник Малкольм Дуглас засовывает правую руку в грязную яму в мангровых зарослях.
– Я освобожу книжную комнату. Она сможет помогать по дому. Всего несколько месяцев.
– Нет, Илай.
– Разве я когда-нибудь просил тебя о чем-то?
– Не делай этого, Илай, – говорит он. – Я не могу.
– Могу я хоть раз попросить тебя об одной-единственной вещи?
Малкольм Дуглас где-то далеко на севере Квинсленда вытаскивает яростно сопротивляющегося краба из грязевой ямы.
Я встаю и подхожу к переднему окну. Отец знает, что я прошу его о правильном деле. Одноногий ибис подпрыгивает, подпрыгивает и наконец летит над домами по Ланселот-стрит. Ибис знает, что это правильная вещь, которую нужно сделать.
– Знаешь, папа, что мне однажды сказал один хороший человек? – спрашиваю я.
– Что?
– Весь смысл жизни в том, чтобы поступать как правильнее, а не как легче.
Ее летнее платье поношено и растянуто. Она стоит босиком у телефонной будки на вокзале. Мы с Августом ждем, что она улыбнется, потому что ее улыбка – это солнце и небо, и она согревает нас. Мы улыбаемся ей, подбегая к телефонной будке. У нее нет ничего. Ни багажа. Ни туфель. Ни сумочки. Но она все равно непременно улыбнется – это краткое небесное событие, когда она улыбается, начиная с правого уголка рта, вздергивая верхнюю губу; и она говорит нам этой улыбкой, что мы не сумасшедшие, что мы правы во всем, это просто Вселенная ошибается. И она видит нас и сияет своей улыбкой, и оказывается, что Вселенная права, а эта улыбка неправильная, потому что у мамы не хватает двух передних зубов.
По дороге домой со станции все молчат. Отец сидит за рулем, а мама рядом с ним на переднем пассажирском кресле. Я сижу за ней, и Август рядом со мной периодически тянется к маме левой рукой и успокаивающе поглаживает ее по правому плечу. Я вижу мамино лицо в зеркало заднего вида. Ее верхняя губа мешает ей улыбаться, потому что она опухшая. Вокруг левого глаза черный синяк. На белке глазного яблока кровоизлияние от лопнувших сосудов. Я выколю ему глаза.
И только когда отец заезжает на нашу подъездную дорожку, молчание нарушается. Это первые слова мамы, обращенные к папе, которые я когда-либо слышал.
– Спасибо, Роберт, – произносит она.
Мы с Августом разгребаем гору книг в папашиной библиотечной комнате. У нас не хватает коробок, чтобы сложить их все. Здесь, наверно, тысяч десять книг в мягких обложках и, в свою очередь, тысяч пятьдесят мокриц, снующих по их страницам.
Август пишет в воздухе.
– Ты гений, Гус.
Мы вытаскиваем старый стол, который валяется у папаши под домом. Книжный лоток мы обустраиваем на пешеходной дорожке, прямо возле нашего почтового ящика. Мы делаем вывеску из папашиной картонной пивной коробки, намалевав на пустой коричневой внутренней стороне: «БРЕКЕНРИДЖСКАЯ КНИЖНАЯ НАХОДКА – ВСЕ КНИГИ ПО 50 ЦЕНТОВ».
Если мы продадим десять тысяч книг, то заработаем пять тысяч долларов. Этого достаточно маме на залог для аренды квартиры. Этого достаточно, чтобы она купила какие-то туфли.
Мы с Августом таскаем стопки книг в мягкой обложке из библиотечной комнаты к нашему лотку, пока мама с папой пьют черный чай и разговаривают о старых временах. У них есть словечки и выражения, понятные лишь им двоим. И я осознаю, что они когда-то были любовниками.
– Но ты даже не любишь стейк, – говорит отец.
– Я знаю, – говорит мама. – А то, что они подавали, было таким жестким, что его можно было подкладывать под ножку шаткого стола. Но пара девчонок показали мне, как вырезать кружок мяса близко к кости из любого старого кенгуру, сбитого на дороге, и делать его похожим на филе миньон.
