– Не прикармливай птиц, Илай, – говорит папаша, сидя с сигаретой перед кофейным столиком, задрав на него ноги и наблюдая за относительно новой брисбенской командой регби «Брисбен Бронкос», играющей с почти непобедимыми «Канберрскими Рейдерами», которых тренирует Мэл Менинга. Отец все больше проводит времени в гостиной, смотря телевизор вместе с Августом и мной. Он пьет меньше, но я не знаю, почему. Наверно, просто устал. Наверно, надоело убирать лужи блевотины и мочи. Я думаю, наше с Августом пребывание здесь пошло ему на пользу, и иногда размышляю – продолжала ли бы его жизнь неуправляемо катиться под откос, если бы нас тут не было. Иногда он шутит, и мы все смеемся, и я чувствую в этом сердечность, которую, думал, испытывают только семьи из американских телевизионных ситкомов: мои любимые Китоны из «Семейных уз» и Косби из «Дома Косби»; и действительно несколько странные Сиверы из «Проблем роста», суетливые, как бобры. Отцы в этих шоу проводят основную часть времени, разговаривая со своими детьми в гостиных. Стивен Китон – отец моей мечты – кажется, не умеет делать больше ничего, кроме как сидеть на диване или за кухонным столом, разговаривая со своими детьми об их бесчисленных подростковых бедах. Он слушает, и слушает, и слушает своих детей, и наливает в стаканы апельсиновый сок, и вручает его своим детям, и слушает еще немного. Он говорит своим детям, что любит их, рассказывая своим детям, что любит их.
Мой папаша показывает, что любит меня, складывая из большого и указательного пальца пистолет и стреляя в меня в тот момент, когда пукает. Я чуть не расплакался в первый раз, когда он так сделал. Он показывает, что любит нас, демонстрируя нам татуировку, о которой мы никогда не знали, на внутренней стороне его нижней губы: «Пошел ты!» Иногда, когда он пьет – он плачет, и просит меня подойти поближе и обнять его; и мне кажется странным прижимать его к себе, но это тоже хорошее чувство, когда его щетина трется о мои нежные щеки, как наждачная бумага; а также возникает странное и грустное чувство печали, потому что я понимаю, что он, скорее всего, действительно не прикасался физически к другому человеку, кроме как случайно, уже долгие годы.
«Прости, – хнычет он во время этих объятий. – Прости».
И я только предполагаю, что он имеет в виду «прости, что завез тебя на ту дамбу в ту безумную ночь столько лет назад, потому что я такой помешанный псих, но я стараюсь, Илай, я стараюсь очень-очень сильно»; и я обнимаю его крепче, потому что во мне есть слабость прощения; и я ненавижу эту слабость, поскольку она означает, что я, вероятно, прощу человека, который вырежет мне сердце тупым ножом, если он скажет, что ему оно нужно больше, чем мне; или скажет, что в его жизни сложный период кровавого вырезания сердец. В общем, к моему удивлению, обнимая отца, я чувствую, что делаю нечто хорошее, и я надеюсь, что вырасту хорошим человеком, потому что делаю это.
Хорошим человеком, как Август.
Август за кофейным столиком в гостиной считает деньги.
Эта благодарная удивленная улыбка Шелли Хаффман из того полуденного репортажа запала в душу моего брата Августа, такого сентиментального молчуна. Это зажгло что-то внутри него. Делая доброе дело, он пришел к пониманию, что, возможно, подобные вещи упускались в жизни братьев Беллов, Августа и Илая. Быть может, это то, для чего меня вернули обратно, безмолвно сказал он не так давно.
«Тебя не возвращали, Август, – сказал я. – Потому что ты никуда, глядь, не уходил».
