Они заботились друг о друге еще до того, как возненавидели друг друга. В глазах отца сейчас мелькает что-то живое, то, чего я никогда не видел раньше. Он так внимателен к ней. Не в своей фальшивой манере, как он обычно делает, когда ему нужно кого-то очаровать. Отец смеется над тем, что она говорит, и то, что она говорит, – смешно. Мама с черным юмором рассказывает о тюремной еде и бурных приключениях прошлых пятнадцати или около того лет ее жизни.
Я вижу что-то. Я вижу прошлое. Я вижу будущее. Я вижу своих маму и папу за тем занятием, которое явилось причиной моего существования, и чувствую тошноту, но одновременно хочу и улыбаться, потому что приятно думать, что они начинали с больших надежд на нашу так называемую семью. До плохих времен. Прежде, чем их поглотила Вселенная.
Звонит телефон.
Я бросаюсь к трубке.
– Илай, погоди! – говорит мама. Я останавливаюсь. – Это может быть он, – продолжает она.
– Я надеюсь на это, – говорю я.
Я подношу трубку к правому уху.
– Алло!
Молчание.
– Алло!
Голос. Его голос.
– Позови свою маму к телефону.
– Ты трусливый ублюдок, – говорю я в трубку.
Папаша качает головой.
– Скажи ему, что мы вызвали копов! – шепчет он.
– Мама вызвала полицию, Тедди, – говорю я. – Парни в синем едут за тобой, Тедди.
– Она не звонила в полицию, – заявляет Тедди. – Я знаю Фрэнки. Она не вызывала полицию. Скажи своей маме, что я за ней приеду.
– Тебе лучше держаться от нее подальше, или…
– Или что, маленький Илай? – рявкает он в трубку.
– Или я выколю твои гребаные глаза, Тедди, вот что.
– О, вот как?
Я смотрю на папашу. Мне потребуется какое-то подкрепление.
– Да, Тедди. И мой отец собирается расколоть твое трусливое хлебало надвое, как он колет кокосовые орехи голыми руками.
На лице папаши появляется удивленное выражение. Он смотрит на свои руки.
– Положи сраную трубку, Илай! – говорит он.
– Скажи маме, что я за ней приеду! – рявкает Тедди.
– Мы будем ждать тебя здесь, ссыкливая манда с ушами, – говорю я. Это разговаривает моя ярость. Она делает меня другим. Я чувствую, как что-то вскипает внутри меня. Вся моя накопившаяся ярость, подавленная в отрочестве. И я кричу: – Мы будем ждать тебя здесь, Тедди!
Он обрывает разговор. Я кладу трубку. Смотрю на папу и маму. Август сидит на диване, качая головой. Они все смотрят на меня, как на ненормального, что вполне возможно.
– Что? – спрашиваю я.
Папаша вздыхает. Он встает и открывает дверь кладовки. Откупоривает бутылку «Капитана Моргана». Выпивает полстакана дешевого рома.
– Август, сходи за топорищем, ладно? – говорит он.
Дрищ однажды сказал мне, что самый большой недостаток времени в том, что его в действительности не существует.
Это не физическая вещь, как шея Тедди, например – к которой я могу протянуть руку и сжать. Его на самом деле нельзя контролировать, или планировать, или манипулировать им, потому что его нет. Вселенная не ставила числа на наши календари и римские цифры на наши часы – это мы поместили их туда. Если бы время действительно существовало и я мог бы дотянуться и схватить его обеими руками – я бы это сделал. Я бы зажал его под мышкой борцовским захватом, где оно не могло бы пошевельнуться, и время застыло бы у меня под мышкой на восемь лет, и я смог бы догнать по возрасту Кэйтлин Спайс, и она смогла бы рассмотреть возможность целовать губы взрослого мужчины ее возраста. У меня была бы борода, потому что к тому времени волосы наконец начали бы как следует расти на моем лице. У меня был бы глубокий мужественный голос, которым я мог бы говорить с ней о политике и домашних делах, и о том, собаку какой породы нам следует завести, чтобы ей подходил наш маленький задний двор в Гэпе. Если бы мы не поместили эти цифры на свои часы, тогда Кэйтлин Спайс бы не старела, Кэйтлин Спайс бы просто была, и я мог бы быть с ней. Я всегда имел плохое чувство времени. Я только чувствовал, что иду с ним не в ногу. Но не в этот день. Не в этот момент у переднего окна гостиной дома номер пять по Ланселот-стрит, в Брекен-Ридже. Полдень. Где там «перекати-поле» и старая бабуля, закрывающая ставни в городском салуне?
Отец стоит с топорищем в правой руке. Видно, что он нервничает. Август стоит рядом с тонким металлическим прутом, который мы обычно используем как запирающий клин для кухонного окна. Я стою со своей битой «Грей Николлс сингл скуп»[58] – Экскалибур-пробивающий-камень среди крикетных бит, – купленной мною у ростовщиков в Сандгейте за пятнадцать долларов.
Слабые, пузатые воины в майках, шлепанцах и шортах перед битвой. Мы все умрем за нашу королеву, запертую в безопасном месте – в библиотеке дальше по коридору, которую мы постепенно освобождаем от книг. Даже отец готов умереть за нее, я полагаю. Может быть, так он сумеет доказать свою любовь к ней. Возможно, это его путь к искуплению – несколько шагов до переднего двора и удар топорищем в висок Тедди, и мама благодарно падает в его худые руки, а вытатуированный Нед Келли на его правом плече одобрительно поднимает большой палец в честь настоящей любви.
– Какого хера ты сказал, что я расшибу ему лицо?
