На денежной коробке фотография улыбающейся Шелли, оскалившей все зубы в одной из тех вымученных улыбок, как у детей на костюмированном утреннике, когда неумелый фотограф просит их приложить для этого немного больше усилий. Шелли учится со мной в восьмом классе. Она живет за углом от нашего дома в том же Жилищном товариществе, на Тор-стрит, по которой Август и я ходим в школу. Четыре месяца назад родители Шелли узнали, что их второй ребенок из четырех всю оставшуюся жизнь будет жить с мышечной дистрофией. Нам с Августом нравится Шелли, несмотря на то, что она постоянно умничает, когда мы гуляем возле ее дома. Она единственный друг, которого мы завели с тех пор, как приехали в Брекен-Ридж. Она все время вызывает меня побороться на руках на ее переднем крыльце. Она обычно побеждает меня, потому что ее руки крепче и длинней моих, и она выигрывает за счет рычага. «Нет, еще не пришла», – говорит она, когда побеждает меня. Она имеет в виду свою мышечную дистрофию и говорит, что узнает о ее настоящем приходе, когда я смогу победить в армрестлинге. В школе объявлен сбор средств, чтобы помочь перестроить дом Шелли изнутри и снаружи – сделать пандусы для кресла-коляски, поручни в ванной, спальне Шелли и на кухне, полностью превращающие дом в «долбануто-дружелюбный», по словам Шелли. Затем школа надеется приобрести Хаффманам приспособленный для колясочников семейный фургон, чтобы они могли по-прежнему возить Шелли в Мэнли на восточной стороне Брисбена, где она любит смотреть на катера, яхты и гребные лодки, снующие по всему заливу Мортон до самого горизонта. Школа надеется собрать 70 тысяч долларов для будущего дома. Пока собрано 6217 долларов – то, что Шелли называет «половинкой пандуса».
Миссис Биркбек откашливается и наклоняется ко мне ближе через стол.
– Я звонила твоему отцу четыре раза, но он не брал трубку.
– Он никогда не отвечает на звонки, – говорю я.
– Почему?
– Он не любит разговаривать с людьми.
– А ты можешь попросить его позвонить мне?
– Он все равно не сможет.
– Почему нет?
– Наш телефон принимает только входящие звонки. Единственный номер, который можно набрать, – это три нуля.
– Не мог бы ты попросить его зайти ко мне? Это чрезвычайно важно.
– Я могу попросить, но он не придет.
– Почему?
– Потому что он не любит выбираться из дома. Он выходит на улицу только изредка, между тремя и шестью часами утра, когда вокруг никого нет. Или выбегает, когда злится и на говно исходит.
– Следи за языком!
– Простите.
Миссис Биркбек вздыхает и откидывается на спинку стула.
– Он уже возил вас с Августом повидаться с матерью?
В ту первую ночь на Ланселот-стрит я спал, как сурок. Когда я проснулся, то обнаружил, что кровать Августа пуста, а шея моя затекла от сна на жестком скрученном банном полотенце.
Я вышел из комнаты Августа и прошел по коридору мимо распахнутой двери отцовской спальни по пути в туалет. Папаша валялся на кровати. Он читал. Я открыл дверь туалета и увидел, что пол теперь безупречно чист. Пахло дезинфицирующим средством. Я долго мочился, а затем зашел в ванную. Четыре белых стены, пожелтевшая ванна, покрытая плесенью занавеска для душа, зеркало, раковина, одинокий волосатый обмылок и лимонно-зеленая пластмассовая круглая щетка для волос. Я смотрел на себя в зеркало и не знал – сосет у меня в животе от голода или от вопроса, который придется задать человеку, читающему за стеной. Я постучал в его косяк, и он обернулся ко мне, а я пытался казаться не слишком вызывающим, глядя на его мрачное лицо, и был благодарен сизому табачному дыму в комнате, ставящему между нами завесу.
– Можем мы поехать встретиться с мамой? – спросил я.
– Нет, – сказал он.
И снова уткнулся в свою книгу.
Миссис Биркбек вздыхает.
– Я просил его об этом раз сто за последние шесть недель, и он все время отказывается, – говорю я.
– Как ты думаешь, почему он не хочет свозить вас повидаться с ней? – спрашивает миссис Биркбек.
– Потому что он по-прежнему любит маму, – отвечаю я.
– Разве это не значит, что он и сам хотел бы с ней увидеться?
– Нет, потому что он и ненавидит ее одновременно.
– А ты когда-нибудь рассматривал вероятность, что твой отец таким образом просто защищает тебя от этого мира? Возможно, он чувствует, что ты не должен видеть свою маму в подобной ситуации.
– Нет, я никогда об этом не думал.
– Ты разговаривал с мамой по телефону?
– Нет.
– Она не звонила домой?
– Нет. Я и не жду от нее звонка. Она нездорова.
– Откуда ты знаешь?
– Я просто знаю.
Миссис Биркбек смотрит на мою правую руку.
– Скажи мне еще раз, как ты потерял палец?
– Август отрубил его топором, но он нечаянно.
– Должно быть, он очень расстроился, когда понял, что натворил.
Я пожимаю плечами.
– Он отнесся к этому довольно философски, – говорю я. – Август ни от чего по-настоящему не расстраивается, в общем-то.
– Как себя чувствует твой сустав сейчас?
– Все в порядке. Заживает.
– Пишешь нормально?
– Да, немного криво, но я справляюсь.
– Ты любишь писать, не так ли?
– Ага.
– Что именно тебе больше нравится писать?
Я пожимаю плечами.
– Иногда я пишу настоящие детективные рассказы.
– О чем же?
