Он выглядел неопасным. Безобидным. Как будто всю жизнь прожил среди книг. Я вдруг подумал, что, если позвать его в лес или на луг, он испугается неба, как я пугался в детстве. Может, поэтому он и набил кабинет вещами — потому что боялся мира вне дворца. Будто бы он хотел, чтобы мир полностью зависел от него. Ветви качаются, хотим мы этого или нет, и листья падают и трепещут; крохотные детёныши пищат и тычутся в ладонь, и некоторые умирают, даже если ты постарался заменить им мать. Во внешнем мире слишком много неизбежного; вещи можно отлаживать, перебирать, чинить. Я не уверен, что тогда думал именно так, но точно чувствовал что-то в этом роде. Захотелось замедлиться и затихнуть, и, может быть, самому превратиться в вещь, и, разумеется, я этого не сделал. Ненавижу, когда решают за меня.
— Хотел спросить, зачем вы так обошлись с Шандором? — Лицо твоего опекуна как будто плыло в полумраке и превращалось то ли в маску, то ли в портрет. Сквозь эти упрощённые черты ясно виднелись глаза, неожиданно молодые, тёмные, внимательные. Зачем я вообще сюда пришёл? И тут же вспомнилось, как ты учил: стой где стоишь. Если вдруг заблудился и не узнаёшь места — стой где стоишь, я заберу. И я решил стоять где стою, только впервые в жизни понадеялся, что ты-то как раз не придёшь и не узнаешь. — Зачем вы это делаете? Вам не противно? Вы когда-нибудь пробовали задыхаться?
— Пробовал, разумеется, — он говорил так ровно, так небрежно, что мне казалось, будто я говорю с пылью. С пожелтевшим от времени листом, на котором так ничего и не написали. Или как будто лист сам позабыл, что на нём написано.
— Вы что, сами с собой?..
— А, нет, конечно. Со мной проделывали то же, что я с Шандором, и во много раз более эффективно, — он поморщился, поискал слово, — часто. Рьяно. А ты совсем не умеешь терпеть боль?
— Умею, почему это. — Я бы попятился, но за спиной была ребристая спинка стула. Может, во дворце что-то перепутали и приделали к стулу доску для стирки белья? — Только немножко. Для исцеления своей земли и всё такое. То есть сначала Шандор меня смешит, а потом я уже ничего не помню. Но наверное, я бы смог. А вы что, хотите?..
— Я с удовольствием прибрал бы тебя к рукам, — он покачал головой, обернулся к шкафчику, и у того открылись дверцы, — но, увы, не могу. Хочешь настойки?
— Нет, мне ещё нельзя. — На самом деле мне не хотелось хоть что-то брать из его рук, и, думаю, он это понял. Шахматы принялись укладываться в коробку сами собой. В нашем доме всё делали руками, я даже толком не знал, что вещами можно управлять.
— Жаль, — он покачал головой, будто от этого я должен был бы устыдиться в тот же миг. Любое действие с твоим опекуном растягивалось, распадалось на множество оттенков, и там, где те же Илвес с Марикой уже давно бы завелись, покричали и помирились, твой опекун всё договаривал своё «жаль». Это сбивало с толку. Я хотел: домой, под звёзды, в лес, к тебе, дышать.
— Я не хочу настойки, и я хочу просто понять: как вы… Как это? Шандор ведь даже вам не отвечает. Можно же накричать, или не разговаривать, или объяснить, в чём человек неправ? Зачем вот так?
— В чём он неправ, я объясняю всё время, что мы знакомы. — Коробка с шахматами стремительно влетела в шкафчик рядом; украшенные мозаикой дверцы со стуком захлопнулись. — Ты уже понял, сколько он тебе врал? Мне он врал постоянно, и это притом, что, говоря неправду в моём присутствии и мне лично, он чувствовал боль. Нет, я догадывался, что он темнит, у него губы дёргались, но чтобы так…
— Вы хотели сами меня растить?
— Нет, я, скорее, от тебя избавился бы. — Я снова не почувствовал угрозы. Он не хотел меня уничтожать, а просто сделал бы. Как пыль стереть. — Маг и король одновременно — это катастрофа. Но теперь ничего не сделаешь, ты слишком вырос, и от таких уже не избавляются.
— Зачем вообще?..
— Ты знаешь, что Катрин его презирала? Твоя мать.
— Почему вы?..
— Я не люблю, когда мне врут и когда всё это угрожает безопасности. Шандор прекрасно знал, на что идёт.
— Вы что, не можете сами выбирать, мучить вам человека или нет?
— Ты что, действительно к нему привязан? Правда? К Шандору? Мне кажется, ты очень плохо его знаешь.
Это вы плохо его знаете. Это я спрашиваю. Даже если я плохо его знаю, вы всё равно не можете его мучить. Тогда я, кажется, впервые в жизни захотел стать реальным королём: чтоб первым делом лишить твоего опекуна силы. Может быть, вот за этим нужна власть — чтобы мочь защитить. А он сказал:
— Позволь, я покажу.
Я сказал:
— Нет.
Но он сказал:
— Что с твоей верой станется от пары картин? Если Шандор и вправду так безгрешен, тебе нечего бояться. Посрамишь меня.
Я сказал:
— Нет же.
И тогда твой опекун сотворил в воздухе картинку, не спросясь. На ней на тебя пока ещё отдельными камнями обрушивался чёрный потолок. Я замер, хотел отвернуться, убежать, но камни на картинке начали двигаться, потом я услышал голоса, а потом оказалось — я внутри.