— Ну раз я его, как ты говоришь, не знаю, то и доказать тебе ничего не смогу, да? Напротив, ты докажешь мне. Хочешь, поспорим? Если ты прав, отдам тебе корону. Если нет — что ж, думаю, разочарования в Шандоре тебе хватит с лихвой, чтоб отступиться. Тебе ведь даже трон не нужен, верно? Только чтоб Шандор объявил, что ты молодец.
— Это не так!
— Я рад, если ошибусь. Ты даже ничего не потеряешь — попросту побываешь, скажем, в той реальности, где Шандору только что сказали, что он твой наставник. Где он тебя не знает и относится как к любому незнакомцу. Где ему наплевать на твою мать.
— Вы постоянно говорите о моей матери.
— А Шандор нет? Его привязанность к тебе, если разъять на составляющие, проста и понятна: первая, детская, любовь, да чувство вины, да ощущение всемогущества. Ему, наверное, нравится решать твою судьбу. Знать, что ты от него зависишь. Хочешь сам посмотреть, как Шандор работает? Что он для меня делает? Ты вернёшься в этот же самый миг, на то же самое место. Как сон посмотреть. Я, конечно, не стану предполагать, что ты трусишь и что тебя вообще можно взять на слабо, ведь ты уже большой.
Ирвин не собирался соглашаться. Он представил, как встаёт, кивает коротко, захлопывает дверь, или нет — вежливо прощается и выходит, а завтра сам расспрашивает Шандора что и как…
Но Шандор ни за что на свете не расскажет. Это же он говорил «нет — потому что нет», или «ты не поймёшь», или «ох, Ирвин, это всё, пожалуйста, потом», или «должна же у меня быть отдельная жизнь». С самого детства, с того самого момента, как Шандор начал его обучать, Ирвин хотел узнать две вещи — как устроен мир и чем живёт Шандор, человек, который его вытащил и спас. Про мир Шандор рассказывал всё что угодно, о себе — случаи из детства и про знакомство с Ирвиновыми родителями.
— А куда ты уходишь?
— Во дворец.
— Что ты будешь там делать?
— Приводить дела в порядок.
— Ты всегда их приводишь?
— Да, а потом они опять разваливаются. Потом ты вырастешь и станешь работать со мной, а пока нельзя.
— Почему?
— Помнишь, я говорил, что будут вещи, о которых я не смогу тебе сказать?
Однажды Ирвин пытался за ним проследить — Шандор никогда не перемещался прямо из дома, всегда сначала уходил в лес, и уж потом… Шандор заметил его. Сказал:
— Ирвин, ради всего… Я понимаю, что тебе хочется пойти со мной. Я очень понимаю. Но нельзя, нет. Мне начинать сбивать тебя со следа, будто ты гончая, а я олень? Я всё тебе расскажу в свой срок. Пока ты растёшь и учишься.
Когда настанет этот срок? Настанет ли? И Ирвин вложил свою руку в чужую ладонь, прохладную, огромную. Та легонько пожала его пальцы и легла на лоб — как ладонь Шандора, когда Ирвин болел.
Он пришёл в себя в коридоре, в толпе людей. Сидел на лавке у стены, и рядом сидели, стояли, теснились люди — в пёстрых одеждах, с узелками и без них, и совсем рядом с ним, привалившись к стене, стояла женщина с обвисшими толстыми икрами и пышными, но кое-как запихнутыми под повязку волосами.
Ирвин вскочил:
— Садитесь!
— Ай, спасибо, с утра тут стою. — Она уселась, вытянула ноги, насколько позволяли мешки со сковородками, начищенным жестяным чайником, почему-то ухватом и прочими странными вещами. В двух людях от Ирвина по островкам свободного каменного пола пробиралась курица.
— Только я-то приеду и уеду, а ты, раз тут стоишь, на своих-то ногах вряд ли уйдёшь.
Тут пахло: потом, куриным помётом, сыростью, духами. Ирвину захотелось закричать и вынырнуть из всего этого, как из плохого сна — из чужого тяжёлого дыхания, из чьего-то храпа, из тяжёлого запаха переполненного помещения. Женщина, которой он уступил место, смотрела на него, качая головой:
— Ишь, уже и совсем мелких берут… Чего там из тебя качать, кожа да кости. Ты ж отмечаться, да? Не натворил ничего? У меня свой такой же — нет, забрали. Говорю им — да в нём той магии как в карасе умишка, с гулькин нос — нет, говорят, нам все нужны. Вот, привезла ему…
Какой-то мужчина с противоположной стороны коридора, до этого дремавший стоя, вдруг распахнул глаза и спросил:
— А ты думаешь, маг тебе вещи-то даст передать, а, бабка?
— Какая я тебе бабка, ещё моложе твоего буду! — Женщина сердито одёрнула юбки.
Мужчина закатил глаза:
— Думаешь, ты в дверь, а маг такой — о, госпожа, добро пожаловать, и чайникам вашим тоже? Глаза от листа оторвёт, скажет «не по протоколу». Я-то знаю, я третий раз стою. Дочку свою нашёл, росла она тут, а свидание ещё попробуй выбей! «Завтра приходите». Ещё сказал, она меня видеть не хочет, но как это не хочет, а? Моя-то кровь!
— А мать её где, кровь?
— Да на что она мне! Я ж, как она понесла, так и свинтил тогда, а сейчас думаю — ребёнок-то подрос, навестить, то-сё, ну и узнал, как назвали, оказалось — девка, и во дворец её отдали лет десять назад как…
— И живая?
— Да что ей сделается! Из девок, говорят, и кровь реже берут и мир же того… не всегда так нервничал-то?
На мужика зашикали с разных сторон. Ирвин пытался глубоко вдохнуть, представляя вместо спёртого воздуха воздух леса. Вспомнилась Марика, и он спросил — сам для себя неожиданно, очень давно не видел столько людей: