— Она будет следить за вами, — Шандор посмеивался, — это называется: особый контроль. Мало кто удостаивался. Если вы что-то натворите, я узнаю первым, даже быстрее господина Арчибальда. Это вам, кстати.
Он протянул Ирвину тонкую книжицу — «Поведение призванных дворцом».
— Изучите, а то не разгребётесь. Скучаете по дому?
— Не скучаю.
(Снова движение кисти, снова отмотанное время, «не скучаю, господин маг», кивок, усмешка. У Ирвина кружилась голова.)
— Тем проще. В наши тяжкие времена каждый готов служить на благо родины и прочее и прочее. Теперь вот ещё что: плакса или психопат?
— То есть, господин маг?
— Ваши возможные соседи. Выбирайте.
— Тот, кого вы считаете плаксой, просто скучает по своим, господин маг.
— Я так нуждался в вашем заключении, не представляете. Родные есть?
— Нет, господин маг.
— Прекрасно, то есть, наверное, соболезную. Теперь сгиньте отсюда и потребуйте там на кухне завтрак, раз опоздали. Да не дёргайтесь, просто вас перемещу. Не нарывайтесь на взаправдашние наказания, это больно.
Ирвин смотрел, как кабинет размывается и на его месте появляется комната, и думал: если он сейчас пробьётся к Арчибальду и спросит: «Когда вы вернёте всё назад?» — Арчибальд ведь ответит: «Никогда». Потому что ловушки так устроены и потому что — ну, кому поверит Шандор?
Ирвин уже не слышал, как в кабинете, с достоинством вытягивая шею, из шкафа вышла курица — и заквохтала.
— Марика!
Шандора убедить не получилось, и с тех пор Ирвин только и делал, что искал Марику. Он мельком познакомился с соседями — едва покивал, не отличал их друг от друга — это не его история, не его жизнь! И либо Шандор с Марикой его вспомнят, либо…
— Марика!
Она замерла посередине лестницы. Вокруг никого не было: под вечер дворец выдыхал, пустел, и сам чёрный камень, из которого были сложены стены, казалось, терял черноту, уходил в серый, растушёвывался — и дышать становилось легче. Как будто вечером можно было иметь тайны и их не прочитали бы моментально, не выдрали бы из головы и души и не перемололи в пыль. Ирвин повторил:
— Марика.
— Это кто тут ещё зовёт меня по имени?
Этим же тоном она отчитывала его, когда он не доедал ужин, когда не хотел вовремя спать, когда уходил гулять, не предупредив, когда расстраивал Шандора. Поэтому Ирвин не стал ничего говорить, просто взбежал по ступенькам и замер напротив. Марика хмурилась, как всегда делала, когда чего-то не понимала и не хотела в этом признаваться:
— Ну? Ты кто?
Ирвин даже не стал пытаться выговорить, кто он. Сказал:
— Я тебя помню. Ты орала на меня, если я забывал вымыть за собой посуду, или если расстраивал Шандора, или сбегал гулять без разрешения. Ты говорила, что я сущее наказание и зачем только Шандор меня подобрал. Ты меня знала с пяти лет, с моих пяти лет.
— Ну и чего ты хочешь?
— Чтобы ты меня вспомнила и рассказала Шандору, потому что тебе он верит, вы же…
Почему человек не может просто поделиться с другим историей, такой, как она есть? Почему нельзя просто посмотреть на Марику, чтобы она поняла? Пахло нагретым камнем, пылью, сыростью, и Марика зевнула и сказала:
— Ещё один, да? И ведь не надоедает. Ну да, живу я с Шандором, с придворным магом, да, я вообще его жена, дальше-то что? Ты думаешь, я посмеюсь? Какие пять лет?
Ирвин хотел сказать: ты орёшь сама на себя в зеркало, ты всегда просыпаешься в семь утра и восемь для тебя уже очень поздно, ты любишь яблоки, огурцы и апельсины, и морковь на худой конец тоже сойдёт, ты отлично готовишь, ты ходишь босиком до холодов, а зимой Шандор ругается на твои сапоги, потому что они не греют вовсе, ты любишь книжки про моря и корабли, но на море ни разу не была, ты выдуваешь первосортные мыльные пузыри и выдумываешь лихие сказки просто так, с нуля, и в большинстве из них действует чёрный кот, о котором никто не думал, что он молодец, а он-то о-го-го! Ты удачлива в грибной ловле и рыбалке, но любишь только первую; умеешь очень быстро влезть на дерево; если долго не выходишь на улицу, начинаешь чихать от пыли, которую никто другой даже не чувствует; способна поглотить тонны мороженого; можешь провести к местам тайных сборов птиц; когда злишься и мало спишь, то пьёшь из фляжки; часто орёшь, но защищаешь перед Шандором, и на него тоже орёшь, и иногда кажется, что ты сейчас взорвёшься брызгами, и в каждом будет радуга, как в городском фонтане в солнечный день.
Пока он выгонял из речи Шандора, Марика припечатала:
— И чего только не придумают. Новенький, да? — покачала головой и медленным шагом двинулась вверх по лестнице. Ирвин попробовал пойти за ней, но не смог даже ногу от ступеньки оторвать. Марика снова покачала головой: — Про всё, про всё можно шутить. Про нас-то зачем? Идиоты мелкие. Мог бы сказать, какая я неловкая, или охвостье Арчибальда, или что ещё.
В детстве Ирвин не понимал, как это так: почему Шандор одновременно смеётся и трясётся, будто плачет или вот-вот заплачет. Он смеялся без звука и повторял в паузах:
— Ничего, Ирвин, это ничего, — и плечи тряслись, и Ирвину хотелось их погладить, но он не осмеливался.