Мартин всё понял. Как хитро поступил этот художник-левша, что не стал утаивать своё злодеяние, а наоборот, тут же стал звать на помощь. Как только он ударил Глорию, поранил и чуть не удушил, он тут же, дрожа, отпустил её. Сознание вернулось в его пылающую голову. Сразу возникла мысль: свалить вину на кого-то другого. Встань посреди беды – и окажешься в ней невидимым. Здесь, прямо подле Глории, среди ругающихся старух, посреди их гнева и ярости. Теперь Мартин догадался, что преступнику находиться здесь безопаснее всего.
– У него есть нож, – сказал Мартин старухе, которая крепко в него вцепилась и, разумеется, не захотела бы его выслушать и понять. – Должно быть, он-то её и порезал, – спокойно продолжал он.
Старуха не слушала.
– У него есть при себе длинный тонкий нож, он носит его в левом кармане, – сказал Мартин.
Постепенно до старухи стало доходить. И остальные тоже притихли, раскрыв рты, и начали вникать в слова мальчика.
– На этом ноже ещё должна оставаться кровь. Он мог её лишь наскоро обтереть.
Кто-то приблизился к мужчине, а тот встал, нервно откашливаясь, и принялся расталкивать людей, окруживших его плотным кольцом. Но к нему уже потянулись руки, тотчас нащупали нож у него в кармане. Мужчина покрылся испариной страха, но нож оказался чистым.
– Я не вижу следов крови, – сказала старуха.
– Ничего, мухи её найдут, – ответил Мартин со знанием дела.
– Мухи-то здесь всюду, какая им разница, – огрызнулась старуха.
– Кого вы вообще слушаете? – возмутился левша и снова попытался уйти.
Началась короткая схватка. Его затолкали в угол комнаты. Глория простонала во сне. Младенец захлопал в ладоши, и все посмотрели на Мартина. Да, почему они его слушают? Почему мальчишка пробудил в них такое любопытство? Чего с ним церемониться? Почему они просто не свернут шею ему и его петуху? И разве, в конечном счёте, не всё равно, кто изуродовал Глорию, ведь если её красота невозвратно разрушена, какой толк в законах? Все те немногие законы, что ещё действовали в этих забытых Богом переулках, потеряли силу. Только её красота приносила утешение. Нельзя было допустить, чтобы она покинула квартал, иначе не останется уже никакой надежды.
А старуха в это время вспомнила того молодого человека, отца младенца; ведь он просил руки Глории. Он был из другого квартала. Благополучный, красивый и мужественный. Он хотел жениться на Глории и забрать её отсюда. А старуха не соглашалась отдавать дочь, ведь Глория была единственным источником дохода. Она приносила достаточно для всех. С её уходом старуха лишилась бы всяких средств. И она отказала влюблённому, но тот приходил снова и снова и в конце концов вполне миролюбиво сказал, что возьмёт Глорию и без благословения упрямой старухи, чтобы дать ей и ребёнку, который к тому времени уже округлил живот Глории, красивую, а главное – лучшую жизнь. Без старухи. Без сточной канавы.
Тогда-то старуха и убила его. Набросилась на него с большими ножницами, истыкала всего, не могла остановиться. Он был ошеломлён. Так и умер в изумлении. Ни разу даже не вскрикнул.
После этого она позвала людей, которые не имеют особых убеждений, и поручила им за небольшую плату прикопать его. И потом мухи ещё несколько дней кружили над её ножницами. Поэтому старуха знала, что мальчишка, может быть, прав, когда речь зашла о ноже художника.
Глория тогда целый год напрасно ждала своего молодого человека и не могла понять, почему он не приходит, хотя старуха изо дня в день терпеливо объясняла ей, каковы они, эти мужчины. И втолковывала, что никто не вызволит её из нищеты. Родилась она в бедности, в бедности же и умрёт, раз уж она оказалась такой дурой, что позволила сделать себе ребёнка. Скольких усилий ей стоило образумить Глорию, а теперь вот что. Все труды оказались напрасными.
Мартин спросил, есть ли ещё у кого из присутствующих ножи. Никто не пошевелился, пока старуха не повторила вопрос со злобным шипением. Тогда они достали свои – у кого купленные, у кого краденые, унаследованные или найденные – ножи. Истончившиеся от заточки лезвия. Некоторые с художественными засечками на рукояти.
Они выложили их в ряд на полу и нож художника положили среди них. Сделали это и отступили. Покашливали, шаркали ногами и ждали под наблюдением старухи. Мух, которые постоянно садились на рану Глории, желая отложить туда яйца, отгоняли, маша руками, но они тут же возвращались назад. Но теперь, отогнанные, они нерешительно покружили над ложем раненой и в конце концов отдалились и жужжали в тесной комнате, пока не учуяли лежащие на полу клинки. И сразу облюбовали из всех один нож художника. Уселись на него, а все остальные лезвия оставались пустыми.
Тут, конечно, преступнику оставалось только бежать, но его не пустили ни к двери, ни к окну. Велик был гнев, обрушенный на него, и его нож вернули ему многократно. Мартин не смотрел туда. Он видел только Глорию, и сердце его было полно жалости.
