Когда дело завершилось, Мартину дали уйти. Старуха только бессильно пыхтела. Он, спотыкаясь, сбежал по лестнице и толкнул дверь наружу. Весь обратный путь он проделал бегом, не останавливаясь, а когда наконец добрался до дома, то упал на грудь своему художнику и безутешно всхлипывал.
Художник хлопал его по спине и бормотал что-то утешительное, а сам был рад уже тому, что мальчик вернулся. Но Мартин плакал не оттого, что натерпелся страху за себя. Он плакал по Глории и по тому, что покой и благоустроенность мастерской теперь были невозвратно утрачены. Мартин рассказывал, а художник всё слушал. Потом он очень долго растирал себе лицо, как будто отмывал его, а после этого принялся собирать свои пожитки.
– Лучше нам отсюда уйти, – сказал он. – То, что ты умный, это, пожалуй, увидит каждый, но не каждому это понравится.
– Но как же картина, – сказал Мартин.
– Да разве же это картина, – горько усмехнулся художник. – Это мазня, за которую получаешь деньги.
Мартин понял и поначалу не хотел даже взглянуть на предполагавшуюся картину. Ведь на ней была изображена Глория. А видеть её целой и невредимой, в полноте совершенства – это больно напомнило бы ему об утраченном блаженстве устроенности.
Пока художник вытирал кисти и укладывал краски, Мартин зарисовал по памяти рану Глории, а рядом нож, чтобы ничего не забыть. Но как бы он мог вообще забыть такое?
Становилось теплее, и художник рисовал всё, что попадалось ему на глаза. Насекомых, растения. Деревья в цвету, лепестки, опадающие на землю как снег. Художник сидел на камне и просил Мартина приносить ему первых жуков, которых очень точно зарисовывал перед тем, как скормить петуху.
Мартин был при этом не очень внимателен. Уже несколько дней его одолевали беспокойство и тревога. Весна даже в своём расцвете таила будущую смерть. Всюду были видны её предвестники. Раздавленные гусеницы. Голубоватые по краям, с тонкой щетинкой, из-под которой вываливалось нутро. Паучьи гнёзда, откуда разбегались по сухим прошлогодним листьям тысячи крохотных потомков. Кровь в его собственной моче. А однажды они наткнулись на дохлую лису, из ноздрей которой выползали мухи, а в разверстом брюхе копошились черви.
Теперь Мартин снова неотступно думал о том всаднике. Обыскивал взглядом горизонт: не скачет ли где на чёрном коне рыцарь в чёрном плаще.
Художник тем временем выкапывал на опушках леса съедобные корешки и засохшие грибы. А Мартин продолжал щуриться на пространные холмы. За каждой тенью он высматривал движение. То ли в надежде, то ли в страхе. Сердце его беспрестанно сжималось.
– Он где-то здесь, – нашёптывал он петуху.
– О ком ты там всё бормочешь? – спрашивал художник, чьё лицо покраснело от многих наклонов к земле. – Или вернее было бы спросить: с кем ты там переговариваешься?
«А художник не дурак», – подумал Мартин. И ответил ему на первый вопрос:
– Я про чёрного всадника.
Художник что-то бурчал, ковыряясь в коре деревьев и в лесному мху.
– Разве ты не слышал эту историю? – спросил Мартин.
– Слышал. А как же.
– А я его видел.
– Так уж прямо и его.
– Да. Его коня. Я гнался за ним. Он унёс девочку.
– Из твоей деревни?
– С тех пор я его всюду ищу.
Художник выпрямился и потянулся так, что даже хрустнули его позвонки.
– Мальчик, – сказал он наконец. – Никакого чёрного всадника нет.
– Но я его видел своими глазами.
– Но это не один какой-то всадник. Не единственный.
Мартин не нашёл что сказать. Он то размыкал губы, то смыкал, но не решался попросить объяснений.
– Давно ли ты знаешь историю про чёрного рыцаря? – спросил художник.
Мартин задумался. Всю свою жизнь.
– И задолго до тебя её знали и рассказывали. И почти всюду, где я бывал, кто-нибудь мне обязательно её рассказывал. Я даже написал одну картину с таким рыцарем. Это не какой-то один человек. Их много.
Мартин поморгал и сказал:
– А если их много, то должен быть кто-то, для кого они это делают.
Художник ткнул в него пальцем, перепачканным в земле:
– Это что-то вроде тайного заговора.
– Это как-то облегчает поиск? – спросил Мартин.
– Я, по крайней мере, не стал бы искать там, где все уже знают эту историю.
Мартин растерянно уставился на художника. Понимание проникло ему в грудь и почти целиком её заполнило.
– Искать надо там, где они ещё не украли детей. Где про них не знают. Только там они не привлекают к себе внимания.
Художник ухмыльнулся. И поднял кривой корешок, разглядывая его на свету.
– Да-да. Этот годится. И вот этот. – Он бросил Мартину корешок поменьше. – Съедобный.
Мартин повертел корешок в руке. Тот был похож на птицу. Найти чёрного рыцаря. Найти рыцарей. Обнаружить, кто их посылал.
– Ешь, – сказал художник. – Мы живём и едим, странствуем и ищем. И порой находим. Сегодня поедим, а завтра отправимся дальше.
