Мартин с благодарностью кивнул. Он медленно жевал корешок. Постепенно успокаивался и вспоминал об умерших в своей деревне. Как некоторые отравлялись корешками. Корчились в муках с пеной, исходящей из желудка. Это называлось «идиотической смертью». Смерти бывают самые разные: упасть с лестницы и сломать себе шею. Поскользнуться в хлеву и угодить под копыта метнувшихся в испуге животных. Колоть дрова, промахнуться по колоде и разрубить себе ногу так, что кровь бьёт по всему двору фонтаном. Или вот так отравиться.
Наряду с такими смертями бывает ещё «напрасная смерть», при которой все только вздыхают. Когда умирает ребёнок. Или кто-то проломит череп жене уже через год брака. Или кто-нибудь в тумане сорвётся с обрыва.
Но нет, поправляет себя Мартин. Тогда деревенские говорят «проклятая» или «зловещая смерть». Такой смерти всегда предшествует знамение. Призрачный образ в тумане. Грудной младенец, парящий над своей колыбелью. Окровавленные лягушки. И Лизл, конечно, которая бьётся в припадке падучей и во время судорог так разжёвывает себе язык, что у неё потом невозможно понять ни слова.
«Проклятую смерть» Мартин никогда не понимал. Он ведь не верил в духов и в колдуний. И знал наверняка, что с обрыва человек срывается потому, что пьяный. И замечал, что о припадке Лизл говорили в то же время, когда её пасынок ходил по деревне в исключительно хорошем настроении и хвастался, что провёл хорошую ночку. Ничто не ускользало от чуткого внимания Мартина. Но известно ему было и то, что у всех этих Глорий и Лизл, Мартинов и пропавших детей не было никого, кто мог бы за них постоять. И если посмотреть на мёртвых, там то же самое. Лежат они в гробах со своими собранными по частям обрубками и ничего не могут рассказать.
Художник сварил из большого корня вонючее варево и выпил его залпом.
Не прошло и пяти минут, как у него начались корчи. Он рвал на себе рубаху, что-то нечленораздельно лепетал и в воодушевлении прыгал по поляне, выкрикивая всё, что ему хотелось.
Он быстрыми скачками удалялся от Мартина, а тот поспешно собрал всё их имущество, посадил петуха себе на плечо и побежал вдогонку за распоясавшимся.
Художник отбегал на непредвиденную дистанцию и падал там в траву. Когда Мартин догонял его, он катался по траве, весь в слезах. То опять сбегал с холма вниз так, что пыль стояла столбом, и Мартину оставалось лишь молиться, чтоб не упустить его из виду.
И только когда опустилась ночь, художник немного успокоился. Он ждал, когда станут видны звёзды, и рассказывал о них Мартину.
Мальчик слушал его и пытался запомнить самые трудные названия созвездий, а петух тем временем прокалывал клювом в бумаге дырочки, повторяя положение небесных тел. Они удивлённо взирали вверх, в сверкающую темноту, во всё это великолепие, созданное не для человека, ведь человек в это время уже должен спать.
Художник казался таким спокойным, что Мартин думал: странное волшебное действие корня уже улеглось. Но когда с неба начали сыпаться вниз падучие звёзды, художник поневоле ещё несколько раз восторженно вскрикнул.
Но вот кажется, что всё наконец успокоилось. Художник, качая головой, опять надевает рубашку. Мартин её подаёт ему, а сам при этом думает, что ему хорошо с художником и что он хотел бы остаться при нём навсегда.
И только он собирался сказать об этом художнику, как тот потянулся, прогнулся, зевнул и бросил ему:
– Какое же гадкое это оказалось зелье. В следующий раз, когда проголодаюсь, я сварю твоего проклятого петуха.
И Мартин понял, что в один прекрасный день ему придётся покинуть художника. И ему стало больно при этой мысли. Художник храпел, отсыпаясь после своего хмеля, а Мартин ещё долго таращился в темноту ночи и теперь точно знал, что только любовь к кому-то прокладывает дорогу страху и боли.
Всё, что есть вокруг, думал Мартин, старше меня и пребывает здесь с незапамятных времён. И спросил себя, будет ли когда-нибудь и наоборот.
Они уже долго странствовали и проникли далеко вглубь страны. У Мартина было такое чувство, что он очутился в самой сердцевине страдания, в самом средоточии скорбей и хворей. Трупы повешенных на деревьях сочились гнилью, словно истлевшие яблоки. Трупы лежали на полевой меже среди маков и тысячелистника. Поля стояли невозделанными. Земля иссохла и потрескалась. Муравьи уносили свои личинки отсюда подальше. Мартин опознал засохшие в земле следы косули. Отчётливо прописанные, как завещание. Леса, казалось, были теперь наполнены людьми, а животные пропали или сбежали от этой беды.
Никто больше не упоминал о чёрном рыцаре. Те, кого Мартин расспрашивал, были беззубые и такие исхудавшие, что лучше было бы не заставлять их говорить, чтобы они не поперхнулись собственными словами.
Расспрашивая людей о чёрном рыцаре, Мартин чаще всего натыкался на недоумевающие взгляды.
– Значит, он уже где-то близко, – сказал Мартин пересохшими губами, которые потрескались от жажды, как выжженная земля.
