Бэзил на мгновение замирает, его терзают сомнения; он смотрит на дверь так, словно ответы на все жизненные вопросы вырезаны на ее ободранном, выцветшем дереве. Внезапный сильный порыв ветра продувает его тонкую одежду. Он дрожит.
Он делает еще два шага и кладет руку на дверь. Она перестает биться о раму, нестройный ритм временно нарушен.
– Только без шуточек, – говорит он, не зная, слышат они его или нет.
Он слышит, как кто-то хихикает, и уже собирается отпустить дверь, повернуться и убежать, когда снова раздается голос Саймона, откуда-то из глубины.
– Ну же, Бэзил. Змея правда здоровская. Может, мы позволим тебе придумать ей имя. Как ты хочешь ее назвать?
Бэзил открывает дверь. Внутри кромешная тьма. Он не видит ни Саймона, ни Терренса, и уж точно никаких змей.
– Вы где?
– Заходи скорее! – торопит его чей-то голос. Терренс? – Хочешь, чтобы она уползла? Закрой дверь.
Голос такой настойчивый, что Бэзил повинуется. Он быстро заходит внутрь. Ветер захлопывает за ним дверь. Он протягивает руку в темноту, осторожно делает шаг вперед, продвигаясь вглубь большого сарая. Здесь так темно, что он едва видит свою вытянутую руку и боится наткнуться на что-нибудь острое.
– Я вас не вижу! – чуть не кричит Бэзил и только сейчас осознает, что натворил, в какое положение сам себя загнал, словно проснулся и обнаружил, что ходил во сне. Он поворачивается, чтобы уйти.
Скорей бы на улицу, а там он побежит со всех ног в приют, вернется в их спальню. В свою безопасную теплую постель. Он дождется, пока не вернется Питер, и
– Я ухожу! – кричит Бэзил в темноту, с удивлением заметив, что у него текут слезы.
– Бэзил! Подожди!
Бэзил оборачивается, взвинченный, испуганный и злой.
– Что?!
Теплая рука сжимает его запястье и с силой втягивает в мир оживших теней и шаркающих ног. На него наваливаются со всех сторон.
Новые и новые руки хватают его, дергают, тянут вниз.
Он кряхтит и сопротивляется. Вокруг него слышится тяжелое дыхание и смех. Он уже готов закричать, как вдруг что-то шершавое обхватывает его шею – и он больше не может кричать.
Он не может даже дышать.
– Прекратите… – хрипит он.
Бэзил чувствует тяжесть на руках, словно кто-то прижимает коленями его запястья. Он не может пошевелиться. Горло горит.
Он чувствует, как с него срывают одежду. Холодный воздух касается его ледяными пальцами.
Что-то острое пронзает его кожу…
Ему хочется молить о пощаде. Хочется просить прощения, просить, чтобы они больше не издевались над ним, чтобы прекратили и оставили его в покое.
Но он не может говорить, а значит, не может ни о чем просить.
И не может кричать.
И они не прекращают.
Джонсон в одиночестве сидит за столом. Подальше от стола священников. Подальше от детей. Крайне редко к нему за трапезой присоединяется Карл, старший повар, живущий в домике к западу от здания приюта. Он грузит Джонсона историями об охоте, о том, как правильно разделывать и коптить самых разных животных, на которых Джонсону совершенно наплевать. Но по большей части он сидит один. Затаившись в углу, как пес. Однако бдительности он никогда не теряет. И всегда слышит зов хозяина.
Даже сейчас он наблюдает, как этот дряхлый старый дурак, отец Уайт, проводит осмотр. Курам на смех. Уайт не смог бы разглядеть грязь под ногтями даже сквозь увеличительное стекло. Старик почти слеп на один глаз, а другим не увидит даже стену сарая с десяти шагов.
Джонсон усмехается. Какое ему дело? Пусть мальчишки едят грязными руками. Подхватывают заразу. В любом случае не помешала бы чистка рядов. Сирот чертовски много. Слишком много голодных ртов. Несколько лет назад в приюте жило всего двадцать мальчиков. Чудесные времена. Много места, много еды. А теперь здесь целая толпа разинувших рты придурков. Им всего не хватает. Не хватает еды. Не хватает дисциплины. Не хватает священников, которые обучали бы их и заботились.
Но что еще хуже, теперь, когда суровая зима не за горами, им повезет, если…
– Отец Пул? – Из центра обеденного зала доносится дрожащий голос Уайта, он стоит, взволнованно потирая руки. – Кажется, не хватает одного мальчика.
Джонсон поднимается на ноги. Его взгляд падает на пустующее место за столом, возле которого остановился старый немощный священник. Сгорбленный и несуразный, Уайт застыл на месте с вялой улыбкой. Можно подумать, опоздавший воспитанник – это какая-то шутка.
Пересчитав всех, Джонсон начинает перебирать возможные варианты. Мальчик не мог не проснуться, кто-нибудь разбудил бы его. Может, с ним что-то случилось, нельзя исключать и такой маловероятный вариант. Опять же, он не мог остаться незамеченным, кто-нибудь увидел бы.
Сбежал?
