Когда сквозь открытую дверь показывается интерьер часовни, он осторожно приближается и заглядывает внутрь. В большом помещении царит полумрак. Все свечи погашены. Но серый дневной свет просачивается сквозь единственное витражное окно, окрашивая интерьер часовни в цвет ржавчины. Он подходит ближе и видит спинки скамеек, занавес, обрамляющий возвышение, с которого Пул читает проповеди и где дьяконы – отец Фрэнсис и отец Уайт – сидят во время церемоний.
Джонсон облизывает губы и встает в дверях. Теперь он может осмотреть все помещение…
И останавливается как вкопанный. Взгляд застывает. Сознание словно застилает стена черного дыма, когда он пытается осмыслить то, что видит.
Оцепенев, он смотрит на кафедру, а затем на расположенный за ней алтарь, представляющий собой широкий стол из красного дерева, на котором неряшливо вырезаны христианские символы. По обе стороны алтаря стоят два массивных незажженных канделябра. Большой деревянный крест – почти шести футов в высоту – висит за алтарем на обшарпанной кирпичной стене.
Он делает шаг ближе, щурясь. Вокруг мертвая тишина. Чувства вязнут в густом воздухе.
Он внимательно смотрит на крест, и его лицо искажается от отвращения. От чистого ужаса.
Джонсон слышит сзади тихие шаги, но не может повернуться, не может заговорить, не может отвести глаз от креста. То, что он видит, немыслимо. Это какой-то кошмар.
– Брат Джон…
Наконец он вырывается из капкана шока. Он оборачивается, широко раскрыв безумные глаза.
– Нет, мальчик! Не смотри!
Но слишком поздно.
Бен не обращает на его слова никакого внимания. Его глаза прикованы к хрупкому обнаженному тельцу, свисающему с креста. На обоих запястьях натянутых тонких рук зияют раны, на столешнице алтаря под ними растекается лужа крови.
И Бен начинает кричать.
К тому времени, как мы добираемся до фермы, я весь дрожу от холода. Дорога и холмы вокруг покрыты толстым слоем снега. Прекрасный, роскошный пейзаж. Небо цвета камня, плоское и твердое на вид, но хрупкое, как будто, если по нему ударить достаточно сильно, оно треснет, словно яичная скорлупа, обнажив черные швы вселенной. Линия горизонта плавно обтекает волны белых холмов. Голая неровная земля придает пейзажу неземной, почти райский вид.
Я бы насладился всем этим, если бы мне не было так холодно.
Ферма Хилла, как всегда, радует глаз. Крепкий и ухоженный дом обшит коричневыми панелями, на окнах синие ставни. Из трубы красного кирпича поднимается струйка дыма. Я представляю, как тепло внутри, и эта картинка так контрастирует с холодной повозкой, что меня с новой силой бросает в дрожь.
За домом расположен большой красный амбар. Его двери закрыты, чтобы уберечь скот от снега и сохранить тепло внутри. За амбаром простираются обширные поля, припорошенные снегом.
В дверях дома появляется Джон Хилл. По-видимому, он увидел, как мы подъезжаем. На нем фланелевая рубашка и вязанная шапка. Во рту у него, как обычно, курительная трубка, из которой струится дымок, такой же, как из трубы на крыше дома. Это наводит меня на мысль, что они с домом чем-то похожи, как давно женатая супружеская пара.
Я жду Грейс, переводя взгляд с амбара на дом, не зная, откуда она появится. Через несколько секунд она выскальзывает через те же двери, что и отец. Темно-зеленое платье выглядывает из-под плотной парусиновой куртки на шерстяной подкладке. На ней тоже вязаная шапка, зеленая, под цвет юбки и глаз.
Эндрю машет рукой, и Джон поднимает руку в ответ. Я ясно вижу лицо Грейс, и от ее сияющей улыбки мне становится теплее. Длинный светлый локон выбился из-под шапки и падает налицо. Я тоже машу рукой, не в силах сдержать нетерпения.
Мы останавливаем повозку возле амбара, Джон и Грейс подходят нас поприветствовать. Джон объясняет дочери, какие припасы нужно собрать. Мы с Эндрю слезаем с повозки, и я рад, что на мне ботинки; снега насыпало уже на несколько дюймов, и, будь на мне простые башмаки, я отморозил бы ноги.
Грейс широко улыбается, но в первых же ее словах звучит упрек:
– Питер Барлоу, где твои пальто и шапка? Ты разве не видишь, что уже зима?
Я начинаю отвечать, но замолкаю. Внятного объяснения у меня нет.
– Принеси мальчику мое пальто. И шапку, – велит дочери Джон, она сразу срывается с места, и я с благодарностью киваю ему.
Джон выпускает дым из трубки и обращается к Эндрю.
– Вам понадобится много припасов, отец. Метель отрежет вас от остального мира на две, а то и на три недели.
– Да, мы тоже так думаем. Этим летом у нас был неплохой урожай, и, слава Богу, все животные здоровы. Мы возьмем то же, что и всегда, только в полтора раза больше.
– Я так и подумал. – Джон указывает трубкой на амбар. – Почти все, что вам нужно, отложено в амбаре. Осталось добавить еще кое-что. Я решил подождать с яйцами. Не давать же вам замороженные.
Возвращается Грейс с перекинутым через локоть бушлатом и черной шапкой в руке.
– Питер, держи. Папина куртка тебе великовата, – говорит она, критически окидывая меня взглядом. – Но ты хотя бы не замерзнешь.
