Он задувает лампу и ставит ее на пол у выхода. Не закрывая за собой двери, Джонсон выходит на свежий дневной воздух, крошечная фигурка под вечным куполом бледного неба. Ветер дует ему в лицо, он смотрит вдаль – где-то там ферма Хилла, а еще дальше – город. Дорогу замело снегом, но он знает куда идти.
Приняв решение, он возвращается в приют.
И вдруг слышит голос.
– Помогите!
Тихий. Очень тихий. Словно сам ветер молит о помощи…
Джонсон растерянно оглядывается, но не видит ничего, кроме снега.
Он смотрит на амбар, но никого не видит. У распахнутых настежь дверей приюта тоже никого нет.
– Спасите нас!
И наконец до него доходит.
Он совсем о них забыл. Из-за поминальной службы и последующих ужасных событий он просто забыл о двух мальчиках, которые почти целый день сидят в яме, на холоде.
Он бредет по снегу к яме, кружащиеся хлопья застилают ему обзор. Он не может ее найти. Весь чертов двор покрыт слоем снега по меньшей мере в фут толщиной, ветер усиливается, хлопья уже не падают на землю, а летят во все стороны, залепляют глаза. Его щеки и уши обжигает дыхание метели.
– Мальчики! – кричит он. – Мальчики! Подайте голос!
Несколько секунд не слышно ничего, кроме завывания ветра.
Потом:
– Мы здесь! Помогите!
Джонсон делает несколько шагов вперед, оборачивается, смотрит на амбар, на забор, отделяющий дорогу от поля, пытаясь сориентироваться.
Он идет вперед, спотыкается и падает на одно колено. Прислушивается.
– Мальчики! Кричите громче!
– Здесь! – раздается голос откуда-то снизу. – Брат Джонсон! С Беном что-то не так!
Джонсон делает три гигантских шага, и его нога утопает в снегу почти до колена. Он чувствует деревянный настил под ногами.
– Мальчики!
Теперь голос звучит отчетливо, приглушенный лишь несколькими футами снега. Прямо под ним.
– Джонсон! Вытащите нас отсюда! Мы замерзаем! Бен болен. Я думаю…
Джонсон начинает отгребать снег. Он находит веревку, видит очертания двери, закрывающей люк.
– …думаю, он умирает!
– Сейчас, сейчас! – Он нащупывает металлическую ручку люка и рывком тянет ее на себя. В толстом снежном покрывале открывается черный как смоль квадрат. Он встает на четвереньки, наклоняет голову, вглядывается в темноту, ищет признаки жизни. – Мальчики?
– Джонсон? Вы нас видите? Мы здесь!
Джонсон наклоняется ниже, его голова теперь на одном уровне с деревянным настилом. Он не видит ничего, кроме темноты и плотно утрамбованной почвы.
– Бартоломью?
В ответ раздается шепот, так близко к его уху, что он чувствует холодное дыхание на шее.
– Я здесь.
Кто-то сильный хватает Джонсона за грудки и затаскивает сквозь люк в холодную тьму.
Из окон приюта открывается унылый бесцветный вид. Пустой двор окутан дымкой кружащегося снега.
Ветер свистит и шепчет, поет одному ему понятную песнь.
Голые деревья трещат и тянут ветви к небу, покоряясь надвигающейся буре.
Невидящее око солнца – холодный белый диск на скорбном небе.
Никаких признаков жизни.
Нам с Дэвидом кое-как удается успокоить почти всех детей.
Сложнее всего было с Финнеганом.
В конце концов он просто сел на свою кровать, скрестив ноги, и уставился на дверь. Словно ждал, что друг материализуется. Остальные дети очень взвинчены, но не до истерики. Некоторым, я бы сказал, это даже нравится. Как будто эти убийства – это какая-то игра.
Когда все более-менее успокоились, мы пересчитываем детей.
Четырнадцать мальчиков.
– Скольких не хватает?
– Восемнадцати, – говорю я, мысленно пытаясь прикинуть, кто погиб, а кто выжил.
Кто прячется за дверьми, замышляя еще убийства?
Бен и Бартоломью, вспоминаю я, испытывая чувство вины, все еще в яме. Они все пропустили. Может, еще кто-нибудь отстал от нас и спрятался? Пытался сбежать? Мы не можем знать, но это важно.
– Где сейчас Пул? – взволнованно шепчет Дэвид, ему так же страшно, как и мне. – Или Эндрю? Где эти чертовы взрослые?
Я качаю головой. Взрослые… или то, что от них осталось.
– Если Уайт действительно мертв, то у нас очень большая проблема.
– И какая?
– Взрослых слишком мало. Так что нам самим придется разбираться с ними.
– К черту все это, – не выдерживает Дэвид, кипя от раздражения. – Я еще ребенок. И ты тоже. – Он указывает на комнату. – И все они. Пусть священники сами разбираются.
Священники. Я обещал Эндрю, что вернусь, я должен ему помочь… Но я не в лучшем состоянии, я не знаю, что делать. Кому можно доверять? Что, если в коридоре или внизу еще остались мальчики? Они все заодно с убийцами? Неужели мы всего лишь ягнята, ожидающие заклания?
– Кто из ребят точно… опасен? – спрашиваю я, пропустив мимо ушей слова Дэвида. Я специально говорю тише, чтобы не напугать остальных.
Дэвид задумывается.
