Мальчики в долине полностью

Я дома, в нашем домике. За столом с матерью и отцом. Они смеются, смеются над тем, как я играю с едой. Я не знаю, что именно я сделал. Я совсем маленький, но мне нравится, что они счастливы. Я люблю, когда они смеются.

Потом я иду, мы гуляем по полю с Эндрю. Этому воспоминанию всего несколько дней. Он рассказывает мне о священничестве. О том, что значит жить не для себя, а ради чего-то еще.

Он говорит, что у меня есть выбор.

Жизнь плотская, которая закончится, не успеешь и глазом моргнуть, или вечная жизнь с Господом.

Мы останавливаемся. Пахнет пшеницей, от травы исходит приятный аромат. Золотое солнце садится за горизонт, Эндрю живой и счастливый. Он сияет.

Он обращается ко мне звучным, сильным голосом.

Если сможешь пожертвовать своей жизнью ради другой, то познаешь невообразимую радость. Радость, которая будет длиться вечно.

Я хочу обнять его, сказать, что всегда буду любить его, как сын любит своего отца.

Сказать, что мне его не хватает. Сказать, что я пытался.

Я не идиот. Я понимаю, что никакие слова и благословения не спасут меня и не превратят в кого-то другого. Но, стал я священником или нет, получил благословение или нет, я должен делать то, что считаю правильным. Я должен во что-то верить. Даже если это просто я сам.

– Ну же! – кричит Дэвид, и я возвращаюсь на чердак, заполненный дымом.

– Помоги мне, Отец, – шепчу я. – Дай мне сил.

Опираясь рукой о пол чердака, я медленно поднимаюсь на ноги. Внутри у меня все кричит, но мне хватит сил в руках и ногах, в плечах и спине. Рука больше не закрывает рану. Она крепко сжата в кулак.

Дэвид видит, что я встал, но не подает виду. Он переводит взгляд с Бартоломью на меня и обратно.

Я свет. Я повторяю эти слова снова и снова. Как мантру. Я свет. Я свет.

Свет вокруг меня.

Свет во мне.

Я поднимаю руку, чтобы Дэвид мог ее видеть. Поворачиваю кулак пальцами вверх и разжимаю, затем отвожу в сторону. Я молюсь, чтобы Дэвид понял этот жест. Он ничего не говорит, но я улавливаю искру понимания в его глазах. Я замечаю, как он хватает Тимоти за рубашку.

– Демон! – кричу я, радуясь, когда Бартоломью оборачивается. Я наслаждаюсь его шоком, его страх придает мне смелости.

– Твое время здесь подошло к концу, – говорю я и бросаюсь на него.

На этот раз я таки застал его врасплох.

Он пытается отскочить в сторону, но кто-то пинает его сзади и сбивает с ног.

Я не вижу, успел ли Дэвид увести всех в сторону. У меня нет времени проверять. Когда я отрываюсь от пола, мне остается лишь надеяться на это.

Я раскидываю руки и врезаюсь плечом прямо ему в живот. Я слышу, как он выпускает воздух, когда мы по инерции отлетаем сквозь дым назад, а потом падаем на пол и проваливаемся вниз через дыру в потолке. Прямо в пламя.

Пока мы падаем, я не слышу ни звука, не чувствую боли. Он крепко обхватывает меня за спину, словно боится отпустить.

Падая, мы страшно, до хруста костей ударяемся, и я наваливаюсь на него сверху. Но мы приземлились не на пол, а на металлическую спинку в изножье кровати. Я слышал, как от удара хрустнул позвоночник Бартоломью, а потом еще и я всем весом обрушился на него сверху.

С кровати мы оба с грохотом скатываемся на пол. Я переворачиваюсь на спину, тяжело дыша, уставившись на зияющую дыру в потолке высоко над головой.

Вокруг со всех сторон бушует пламя, от раны в животе острая боль расходится по всему телу. Но мне хватает сил повернуть голову и посмотреть на Бартоломью, скорчившегося рядом со мной. В его огромных глазах застыл шок, но я клянусь, что это его глаза.

Я вижу обыкновенного мальчика. Раненого, умирающего. Он открывает и закрывает рот, отчаянно глотая воздух. Тело неестественно изогнулось, ноги безжизненно обмякли, вывернутые в бедрах и лежащие почти перпендикулярно туловищу.

Я удивлен, что он еще дышит.

И он смотрит прямо на меня.

Когда он начинает говорить, в его голосе не слышно угрозы. Он не издевается и не приказывает. Это голос напуганного ребенка. Маленького мальчика, который боится смерти, каки все мы.

– Кажется… – говорит он, наконец совладав с дыханием, – кажется, у меня сломан позвоночник.

Я прижимаю руку к кровоточащей ране на животе, не отводя от него взгляда. Я побуду с ним в последние минуты, если ему это нужно. Больше я ему ничем помочь не могу.

– Мне жаль, – искренне говорю я. Мне действительно жаль, что все это произошло, что ужас и смерть захватили наш дом. Жаль, что я не смог всех спасти. Не смог спасти его.

Бартоломью закрывает глаза. Он кажется умиротворенным, хотя и грустным.

– Я не хочу умирать.

Я вижу, как из него вытекает жизнь, как ему становится трудно дышать. Но я не могу удержаться и не задать вопрос.

– Все кончено? – спрашиваю я, хотя не уверен, что действительно хочу знать ответ.