– Нет, нет, нет, нет, нет! – Он в отчаянии оглядывается в поисках выхода.
Он поднимает взгляд вверх: с люка в потолке свисает короткая веревка с узлами.
– Сейчас или никогда, Дэвид. Время не ждет!
Боясь передумать и не обращая внимания на пламя вокруг – усиливающийся жар, удушающие клубы дыма, – он кладет обе руки на перила, взбирается наверх и становится на колени, опасно балансируя, в то время как ревущее озеро огня под ним жадно ждет его неизбежного падения.
Он резко становится ногами на перила, отпускает руки и стремительно выпрямляется на узкой полоске закругленного дерева.
Он смотрит на веревку, понимая, что у него есть только один шанс.
И прыгает.
Джонсон не может найти этому объяснения. Не может это постичь.
Вот его голова разрывается от роя, несметное количество разъяренных мух бьется внутри черепа, бесчисленные черные ножки касаются глаз изнутри, заползают в самые глубокие уголки слухового прохода, взбираются по внутренним стенкам горла. Такой громкий, такой плотный, такой тяжелый рой… Он ничего не может делать, ни о чем
Команда
И он хочет ее выполнить.
Он не видит, как мальчик замахивается посохом. Он сосредоточен на Питере, на том, кто должен умереть. Кого называют священником.
Это слово…
Он избегает этой мысли, рой
И тогда мальчик ударяет его,
Потом очередная команда.
Потерянный и злой из-за противоречивых голосов и неразберихи, он отбивает второй удар, хватает ребенка и начинает его душить.
В его голове гудит ликующий рой, который разрастается, питаясь его грехом, заполняет каждый уголок его сознания, пожирает его мысли.
Он думает лишь о том, что должен выдавить жизнь из ребенка, как он сделал с другим…
Но потом он чувствует на лице что-то холодное, и в следующую секунду…
Все меняется. Гул затих.
Рой исчез.
В голове нет ни мух, ни приказов. Он фокусирует взгляд на лице. На мальчике.
Питер.
Священник.
Когда мальчик-священник проводит обряд крещения, Джонсон почти физически ощущает, будто его тело погружается в прохладную воду. И вот он поднимается, обновленный. Солнце сияет на коже. Он снова возрождается, но на этот раз в божьей милости.
Все совершенное им зло возвращается к нему, наполняет его, словно дым, а потом…
Он свободен. Пустой сосуд, в котором есть лишь его душа. Новая душа, рожденная из света. Он потрясенно смотрит на мальчика. Он даже не помнит, как отпустил другого ребенка и тот выскользнул, а его руки свободны. И это
Джонсон хочет поблагодарить мальчика. Сказать ему, что он сделал. Что он
– Мух больше нет.
На краткий миг воцаряется мир.
Но потом обрушивается хаос.
Джонсон поворачивается, готовый защитить детей, которых хотел уничтожить. Он видит распахнутые двери, далекий свет брошенной лампы, языки пламени и бочку с керосином. Он видит, как Питер бросается на пол, хватая детей и накрывая их своим телом.
Взрыв сотрясает стены, и на него обрушивается волна обжигающего воздуха.
Он широко расставляет ноги и встает перед остальными детьми. Стараясь стать как можно больше, он разводит руки в стороны, высоко поднимает голову, черная сутана и его тело – единственное, что у него осталось, последнее, что у него осталось.
Его единственный глаз расширяется, когда пламя катится к нему, разрывая на куски мальчиков, стоявших ближе всех ко входу, сжигая трупы и взметая в воздух хлипкие койки. За считанные секунды оно пересекает комнату, словно рассвирепевший огненный бык, и врезается в щит из плоти, в тело Джонсона. Он остается на ногах до тех пор, пока в нем не угасает последняя мысль, а его тело не теряет хозяина.
И таким образом он спасает детей, сжавшихся на полу за ним.
Люк так легко открывается под весом Дэвида, что он от неожиданности чуть не выпускает из рук конец грубой веревки и не срывается вниз.
Из проема вываливается шаткая лестница, едва не ударяя его по голове. Ему удается увернуться и ухватиться за перекладины. Он лезет на чердак, языки пламени лижут его пятки.
Наконец он оказывается в прохладной темноте, лестница под ним уже пылает.
Теперь он должен принять решение.
И сделать это надо быстро.
