Мальчики, вы звери полностью

Тем временем я хочу упомянуть еще один корабль. В фильме Вернера Херцога «Носферату – признак ночи» (1979) крысы – вместе со своим повелителем графом Дракулой – несут чуму на корабле, куда они попадают в закрытых гробах. После долгого путешествия из Трансильвании через Черное море, Босфор, Гибралтар, Атлантическое побережье Европы и Балтийское море корабль-призрак прибывает в город Висмар в Германии без людей на борту: все они погибли или исчезли, и только полчища крыс выбираются на берег и заполняют город. По сюжету крысы должны вселять ужас и символизировать инфернальное зло. Однако в кадре с ними что-то не так: вместо ужасных полчищ внимательный зритель видит множество напуганных, сгрудившихся, карабкающихся друг на друга животных. Дело в том, что в реальности для съемки использовались вовсе не дикие и тем более не чумные, а ручные, лабораторные крысы, импортированные из Венгрии. По свидетельству голландского биолога Мартена Харта, который был привлечен к созданию фильма в качестве эксперта по крысам, но позже, став свидетелем жестокого обращения с животными, пожалел об этом, условия транспортировки в Нидерланды, где снимался фильм, были настолько тяжелыми, что по прибытии животные начали поедать друг друга. Более того, реальные крысы были белыми, а по сюжету должны были быть серыми; режиссер настоял на том, чтобы перекрасить их; для этого клетки с крысами погружали в кипящую воду на несколько секунд. Половина животных погибла, а другие немедленно слизали с себя всю краску[126].

Как отмечает российский философ Александр Погребняк, у которого я позаимствовала этот пример, крысы у Херцога выпадают из предписанной им роли[127]. Их «не-игра» раскрывает другой план реальности, по ту сторону экрана, на котором разворачивается фантазия о вампире и чуме. Так, независимо от намерения автора, образ функционирует подобно крысиной норе: вместо того, чтобы вести себя в соответствии с традиционными культурными представлениями о крысах, замешкавшиеся и растерянные животные вдруг оказываются у всех на виду посреди собственного театра жестокости, скрытого за слишком человеческим экраном, на котором разворачивается фантазия о чуме.

Эта история вновь возвращает нас к неврозу навязчивого состояния и случаю Человека-крысы: что если его фантазии о пытке крысами замещают реальное (травматическое) зрелище пытки крыс? По Фрейду, изоляция может задействоваться для смещения чувства вины. Наши воспоминания продезинфицированы. Теперь при виде крыс мы должны думать о заразе и не забывать мыть руки или совершать другие компульсивные ритуалы. Ради собственной безопасности, чтобы не провалиться в нору невыносимого сочувствия, мы самоизолируемся в своих бредовых сценариях. Похожим образом мы защищаемся не только от физической заразы, но и от всех неподцензурных ассоциаций и контактов, которые могут нас уничтожить. Мы не доверяем внешнему миру: там все может быть угрозой. Мы возводим и укрепляем личные границы. Все чувственное должно быть подвергнуто сомнению.

Сомнение – это еще один важный симптом обсессивного расстройства. Именно поэтому в XIX веке психиатры также называли его la folie du doute, безумием сомнения[128]. Иронично, что двумя столетиями ранее Рене Декарт применил метод радикального сомнения в качестве как раз-таки противоядия от безумия. Если, как утверждал Декарт, сам акт мышления – это единственное, в чем нельзя усомниться, тогда безумие, понимаемое как невозможность мысли, – это невозможный опыт для мыслящего субъекта. В этом смысле, по словам Фуко, «безумие для сомневающегося субъекта исключено», оно «больше не имеет к нему касательства»[129]. Фуко соотносит исключение безумия с классической эпохой трансформации суверенной власти в дисциплинарную. Но мы могли бы увидеть в этом предвестие грядущего режима безопасности с его акцентом на индивидуальных усилиях: нельзя ли сказать, что Декарт в акте радикального сомнения самоизолируется от безумия? Есть люди, которым кажется, что их тело сделано из стекла, и он по праву себя к таковым не относит. Он у себя дома, в безопасности, «перед камином»[130], он надежно защищен от заразы безумия, изгнанного вовне. При этом исключенным оказывается не только безумие. Вместе с ним более широкая категория, Другой картезианского разума, то, что Фуко называет «Неразумие», прячется под землю, чтобы исчезнуть – но и чтобы пустить корни[131]. Там, под землей, или даже прямо под ковром у Декарта разверзается крысиная нора. Мы слышим магическую формулу: «Cogito, ergo sum», – и эхо, возвращающееся с другой стороны: «Лампа! Полотенце! Тарелка!»