В понятии изоляции переплетаются психические механизмы невроза, открытые Фрейдом, и социальные механизмы эпидемического контроля, описанные Фуко. Я бы хотела указать на не вполне очевидную структурную гомологию между двумя типами вытеснения по Фрейду (амнезия при истерии и изоляция при неврозе навязчивого состояния) и двумя стратегиями власти по Фуко (суверенное исключение и дисциплинарное заключение). В некотором смысле исключение прокаженных можно соотнести с амнезией, забвением, в котором растворяется травматическое событие, как будто выброшенное за границы истерического сознания. Подобно прокаженному у Фуко, забытое растворяется в недифференцируемой массе, в лепрозориях души. Изоляция же в психоаналитическом смысле ближе скорее к дисциплинарной модели чумного города: воспоминание о травматическом событии – источнике заболевания – имеется, но связи, организующие этот опыт в нашей психической реальности, блокированы, воспоминание изолируется внутри сознания, запирается, подвергаясь нейтрализации, как будто проходит эмоциональную дезинфекцию.
Отмечу при этом, что, в отличие от источника проказы или чумы, источник душевной болезни локализован не в пространстве, а во времени. Таким образом, сознание больного при психических заболеваниях делает со временем примерно то же самое, что власть при эпидемиях делает с пространством. Напрашивается вывод о том, что самоизоляция, практикуемая людьми в эпоху коронавируса, превращает обсессивный невроз из индивидуального расстройства в коллективное, – и такой распространенный симптом, как боязнь заразиться, сам обнаруживает контагиозный характер (пусть не в физическом, конечно, а в социальном смысле).
Если современная психотерапия ОКР направлена главным образом на коррекцию, в том числе фармакологическую, симптомов заболевания, то задача фрейдовского психоанализа – поиск его причины в глубинах души. Формируемые психикой больного защитные механизмы – в частности, изоляция при неврозе навязчивости – затрудняют этот поиск, так как произведенные ею разрывы причинно-следственных связей препятствуют движению свободных ассоциаций. Археологический метод Фрейда направлен на высвобождение заблокированных ассоциаций – и здесь на сцену выходят крысы и создают двусмысленность.
В рамках традиционного культурного и властного нарратива крысы – зловещие и грязные, несущие болезни и смерть. Их уничтожение – необходимая мера санитарного регулирования городских пространств. Но иногда в этом нарративе что-то как будто ломается, образуются отверстия, норы, через которые просачиваются вирусы свободных ассоциаций, создавая условия для заражения, смешения, отождествления, сочувствия или солидарности с беззащитными животными. Это крысиные норы, в одну из которых рискует провалиться пациент Фрейда, когда вдруг видит зверька на могиле своего отца и вспоминает, что сам когда-то был крысой.
Крыса – это психический медиум. Она прогрызает стены, в которые человек пытался замуровать свое желание, прорывается через санитарный кордон смещенных аффектов. Она тотем, его собственная душа, предстающая в виде внешнего объекта. Крысы соединяют две машины – машину эпидемии, описанную Фуко, и машину психической болезни, описанную Фрейдом. Ломая дисциплинарные блокады, прерывая режим изоляции, они обеспечивают связь, с одной стороны, между миром здоровых и миром больных (например, разносят чуму, чтобы растворить первый во втором), а с другой – между симптомом и причиной душевной болезни (соединяют разрозненные сюжеты, словно составляя сценарий для крысиного театра). Параллель между психоанализом и чумой неслучайна. Согласно легенде, однажды ее провел сам Фрейд. В 1909 году (в год публикации истории о Человеке-крысе) они с Карлом Густавом Юнгом и Шандором Ференци посетили Америку, чтобы прочесть несколько вводных лекций о психоанализе. Когда корабль вошел в гавань Нью-Йорка и они увидели Статую Свободы, Фрейд произнес знаменитую фразу: «Они еще не знают, что мы везем им чуму»[125].
