Впервые Фогель прямо посмотрел на меня, как будто до этого момента ему требовалось разрешение.
— Всё, на сегодня я больше не господин Брандт, присяжный переводчик, а простой парень Вальди. Оставьте нас, пожалуйста, господин Фогель.
Я чувствовала, как от низкого тембра у него резонирует в широкой груди, и как под тонкой рубашкой под моей ладонью от каждой фразы напрягаются мышцы, но напряжённая сцена только заводила меня.
— Извиняюсь, — по-русски коротко ответил Матиас и закрыл дверь с противоположной стороны.
Только все они убрались подальше, Вальтер с чувством обхватил меня за спину, многозначительно посмотрел в глаза и не мог больше удержаться от поцелуя. То, как он ласкал меня горячими нетерпеливыми губами, вовсю кричало: ему хотелось большего, прямо здесь и сейчас.
Удивительно, но насколько строго Брандт следовал правилам на работе, настолько же просто он посылал к чертям все условности за закрытыми дверями нашей спальни, на заднем сидении его «Ауди» и в гостиничных номерах — везде.
Он никогда не удивлялся тем грязным словам, что слышал от меня на самое ухо, и встречал их с самой довольной улыбкой; он наслаждался моей нежной кожей, гибкостью, подвижностью и отзывчивостью на каждое его движение, на каждое его предложение; он всегда любил меня, столько, сколько мне этого хотелось и я ласкала его так долго, сколько он желал.
Сколько чулок и колготок он на мне разорвал; сколько раз он наигранно морщился, когда на утро после бурной ночи я неаккуратно прикасалась к расцарапанной спине; сколько раз мне приходилось надевать в офис кофточку с высоким воротником; сколько раз, когда он уезжал в Германию, я с особым, сокровенно-неприличным чувством, с самыми горячими воспоминаниями осматривала свои бёдра, которые хранили следы сильных рук господина Брандта.
Если раньше я боялась откровений со своими молодыми людьми о самых простых желаниях, то с Вальтером не нужно было лишних слов. Сценарий каждой ночи разворачивался так, как нам хотелось. Довольно было одного намёка.
— Мой простой парень Вальди, — с похотливой улыбкой, раззадоренная, начала я, — чего ты хочешь сегодня?
— Всё, — он уткнулся лицом в шею и крепко сжал мои бёдра в сильных руках.
— Куда отправимся?
— Туда, где нас никто не услышит.
— Господин Брандт… — Он ещё крепче сжал меня — его до сих пор заводила моя серьёзность и официальное обращение по фамилии. — Куда то ехать — это слишком далеко, слишком мучительно, ты понимаешь?
— Да, — от возбуждения Вальтер совсем растерял все языки. Он снова призывно заглянул мне в глаза и снова мучил долгим поцелуем. Когда Брандт нехотя высвободился из объятий, он быстро подошёл к двери и закрыл внутренний замок:
— Немец я или нет?
— Стереотипный?
— Самый стереотипный.
— Конечно, только… Мы всё успеем? Никто нам не помешает?
— Не беспокойся ни о чём, — Вальтер вернулся к столу и одним движением сдвинул всё лишнее. Пара папок, ручки, мышь и толстый блокнот, которые лежали на краю, шумно свалились на пол, но всегда аккуратный Брандт сейчас не замечал беспорядка.
— Что-то новенькое, — с прерывистым дыханием я предвкушала развязку в самом неподходящем для этого месте. Не отнимая взгляда от Вальтера, я проворно забралась на стол и быстро расстегнула мелкие пуговицы на блузке.
— С тобой — самое лучшее, Рита. Ты так нужна…
Как говорит премудрый Макс, не на все здания лепят табличку «Психиатрическая больница». Так и нам пока не выдали такую отчего-то. Последний месяц доказывал, что пора заказывать. Большую, с белыми буквами на синем фоне.
Пятничные совещания не выявляли каких-то огромных объёмов работ да и планёрки понедельника не обещали особо загруженной недели, но все сотрудники были в очевидном рабочем возбуждении, как майские шмели и пчёлы. Частенько конфликтовали и чуть ли не ссорились на пустом месте.
Дора не вылезала из-за компьютера и словно забыла дорогу до столовой, всё чаще разогревая бутерброды в микроволновке в кабинете у Лены. Сама Лаврецкая, казалось, участвует в соревновании по дисциплине: «Самые большие мешки и синяки под глазами».
В коридоре всё чаще можно было слышать гул колёс от кресла Влада: он постоянно катался от своего кабинета до Тихоновского. А Виктор Палыч… Ещё немного, и он будет будет жевать жёлтый галстук на собраниях в конце недели.
С одной стороны, вроде бы все, как обычно, загрузились работой, а с другой, коллеги отстранились, разобщились, отгородились друг от друга, как первоклашки на контрольной, которые старательно закрывают ладонью написанное и подозрительно поглядывают по сторонам.
Неужели всем так хотелось выделиться перед — пока что — мифическим Вальдблумом. Ах, ну да, будет он потом проверять бумажку за бумажкой, задумчиво отмечая: «Партугас — берём, Озерова — уволить, Брандта с Фогелем — сослать на работы в Германию». Какая-то чушь!
