Он убил Готье, потому что на снимке в «Плейбое» тот фигурировал как секретарь Ж. Л. В. Когда эта женщина (на этот раз в темном парике) оставила Готье на улице Газан, у входа в парк Монсури, он убил его на месте, вообще не задавая вопросов. Он расправится так со всеми, кто, украв у него его труд, разрушил вместе с тем дело Сент-Ивера. Так он решил. Теперь он мстил не за себя, а за Сент-Ивера. Итак, почему-то (причины он себе даже не пытался объяснить) эта женщина приводила его к мишеням, указывая виновных. Получалась целая команда. Можно было поспорить, что скоро она приведет его к этому великану с фигурой регбиста, который весело улыбался, стоя рядом с Ж. Л. В. на другой фотографии в «Плейбое». Красавица была его проводником. Она вела свое расследование, он же шел по ее следам. Позади были Шаботт и Готье, которых она пощадила, узнав у них путь к мозговому центру. Она шла к источнику зла путем, на котором Кремер не пощадит никого.
В том возбужденном состоянии, в котором он пребывал после убийства Шаботта, его посетила великолепная идея: скомпрометировать эту красивую женщину! Пустить сыщиков по ее следу. Для этого у него было две причины: во-первых, сохранить свободу действий для того, чтобы беспрепятственно вершить расправу, во-вторых, спасти ее, когда ее возьмут. Он только и ждал этого момента. Момента, когда он явится с повинной. Момента, когда, сдавшись полиции, он тем самым снимет вину с нее. Такая перспектива переполняла его светлой радостью, превращая его в веселого убийцу, неуловимого, с необыкновенной интуицией. Реальность представала перед ним в ореоле той же ясности, которая когда-то окружала лица и предметы во время его приступов удушья. Он знал, что скажет, придя спасти ее. Может, у них будет всего мгновение во время краткой встречи, когда они столкнутся лицом к лицу, но он успеет сказать ей это. Он укажет на нее пальцем и скажет, улыбаясь:
– Вы... я вас люблю,
Он не знал лучшего признания в любви.
– Я вас люблю
Может быть, он сделает небольшую паузу перед последним словом:
– Я вас люблю...
А может быть, не сделает.
– И потом, это первое, что он мне сказал после того, как очнулся от обморока.
– Что именно?
– Это: «Я точно вас люблю».
– Так и сказал?
– Слово в слово.
Королева и Жюли говорят шепотом. Кремер спит в комнате рядом с кухней. Королева здорово над ним поработала. Завтра им вставать на рассвете. У них непочатый край работы: переделать всю исповедь Кремера от первого лица, переписать те куски, в которых перо увлекало его в эпические миражи. «Вы не передумали, Александр?» Он кивнул, подтверждая свое намерение. «Хорошо, теперь вам надо поспать». Королева положила свою пухлую ладонь на лоб убийцы. Последний, к кому она прикоснулась подобным образом, был Малоссен, за несколько минут до того, как в него стреляли. Кремер спокойно заснул под тяжелой рукой Королевы.
– Странная все-таки ситуация, – сказала Королева Жюли за вечерним чаем. – Две женщины, занятые тем, чтобы помочь убийце вернуться... вернуться в камеру.
Вот что они решили: закончить с исповедью Кремера, передать ее дивизионному комиссару Аннелизу, чтобы он снял свою полицейскую стражу. Иначе Кремера подстрелят, он и шагу не успеет ступить в Париже. Королева и журналистка хотят вернуть соловья в клетку. Пусть он обретет там утраченный покой, пусть спрячется в гнездо творчества. Королеву интересует все, что касается этой области.
– Значит, здесь прошло ваше детство, с отцом-губернатором?
– Да, это мой родной дом, – отвечает Жюли, – я родилась здесь, в этой самой кухне.
– Выдающаяся личность...
Королева вставляет слова между маленькими обжигающими глотками.
– Колониальный губернатор, выступающий за деколонизацию...
Жюли согласна. Она тоже находит своего отца выдающимся...
– Вам никогда не хотелось написать о нем?
– Даже не думала.
– Мы еще к этому вернемся.
Они замолчали. Слышно было, как мыши-полевки выстукивают своими мягкими лапками ночную сарабанду по полу заставленного всякой всячиной чердака.
– И что вы ему ответили?
– Кому?
– Кремеру, на его признание в любви...
Не успела она войти, как он потерял сознание. Из-за потери крови, но особенно из-за эмоционального перенапряжения. Он упал в обморок, буквально. Падая, он потащил за собой небольшой комод, который свалился вместе с ним. Страницы его исповеди в третьем лице валялись, разбросанные по полу вокруг него.
Очнулся он в комнате прислуги, лежа в постели, раздетый, перевязанный, с капельницей в вене. Сидя в старом рабочем кресле, из которого торчали комки ваты, эта красивая женщина с головой ушла в чтение его исповеди.
– Вы... – произнес он.
Она подняла глаза.
– Я
Она мигом подскочила к нему и, стоя на коленях возле кровати, приставила дуло револьвера к его виску.
– Еще слово – и я разнесу твою дурацкую башку.
