Первые сутки прошли более-менее благополучно, но к третьим картина нарисовалась мрачная и надежда стала таять. Раненый бредил, его жену терзали тревога и беспокойство, а дочь ослабла от голода – свою половину сухаря она отдала матери, а своей долей воды смочила пересохшие от жара губы отца. Матросы забросили весла и сидели, погруженные в угрюмые думы, в открытую обвиняли новоявленного капитана в том, что он не последовал их советам, а кто-то требовал больше еды – все они излучали опасность, ибо лишения и боль пробудили в людях животное начало. Эмиль старался по мере сил, однако он был всего лишь смертным, и ему оставалось только устремить изможденное лицо к безжалостному небу, которое не пролило ни капли дождя, чтобы утолить их жажду, или к бескрайнему морю, но тоскующие глаза не заметили ни единого судна. Он весь день пытался поддержать и утешить других, хотя его самого терзали голод и жажда, а на душе тяжким грузом лежал растущий страх. Он подбадривал мужчин разными историями, призывал держаться ради беспомощных женщин и сулил награду, если продолжат грести и выйдут на потерянный курс (Эмиль мог более-менее его прикинуть), тогда они смогут спастись. Он навесил над больным тент из парусины и ухаживал за ним, точно родной сын, утешал его жену и пытался отвлечь бледную барышню: пел все песни, какие знал, или пересказывал свои приключения на суше и море, пока она не улыбнулась, приободренная – ведь все эти похождения заканчивались благополучно.
Наступил четвертый день, запасы провизии почти истощились. Эмиль предложил приберечь их для больного и женщин, но двое матросов взбунтовались, требуя своей доли. Эмиль показал пример и пожертвовал своей; несколько честных мужчин проявили тот же неброский героизм, свойственный простым, но достойным натурам. Остальные устыдились, и еще на один день в маленьком мирке страдания и тревоги воцарился недолговечный мир. Однако ночью, когда измученный усталостью Эмиль передал вахту самому надежному из матросов и прилег отдохнуть на часок, те двое пробрались к запасам и украли последние остатки воды, хлеба и единственную бутылку бренди – ее берегли, чтобы поддерживать силы и делать соленую воду хоть немного пригодной для питья. Обезумев от жажды, матросы алчно пили, и к утру один впал в ступор, из которого так уже и не вышел, а другой ополоумел от спиртного и, когда Эмиль попытался его утихомирить, прыгнул за борт и утонул. Сраженные этим жутким зрелищем, матросы присмирели, а лодка так и дрейфовала вместе со своим печальным экипажем страдающих тел и душ.
Следующее испытание окончательно погрузило их в отчаяние. Показался парус, и всех поначалу обуяла лихорадочная радость, однако обернулась она горьким разочарованием: судно прошло мимо, не заметив сигналов вдалеке и не услышав исступленных криков, звенящих над волнами. Тут Эмиль пал духом: капитан, похоже, стоял на пороге смерти, а женщины утратили последние силы. Эмиль дотерпел до ночи, а потом, во тьме и в тишине, которую прерывали только бормотание раненого, молитвенный шепот его несчастной супруги и непрестанный шорох волн, Эмиль спрятал лицо в ладонях и с час молча предавался нестерпимым мукам – они прибавили ему больше возраста, чем целые годы счастливой жизни. Его терзали не физические тяготы, хотя голод и слабость тоже причиняли муки, а чудовищное бессилие перед лицом злого рока, нависшего над всеми. За матросов он не слишком тревожился – они сами избрали полную испытаний профессию, – но вот любимый капитан, добрая женщина, что так ласково к нему относилась, милая барышня, чье присутствие скрашивало для всех долгое плавание… Да он без колебаний отдал бы жизнь, лишь бы спасти этих несчастных, ни в чем не повинных людей от жестокой гибели!
И пока он сидел повесив голову, сраженный первым тяжким испытанием своей юной жизни, – над ним раскинулось беззвездное небо, внизу шумела беспокойная волна, и вокруг царило лишь страдание, которое прекратить он был не в силах, – тишину вдруг нарушил тихий звук, и Эмиль жадно вслушивался, точно во сне. Это Мэри пела матери, рыдающей у нее в объятиях от жестокой муки. Голос был слабый, надорванный, ибо губы бедной девушки потрескались от жажды, но ее любящее сердце в этот час отчаяния невольно обратилось к великому Утешителю, и Он услышал ее тихий зов. Пела она славный старенький гимн, который любили в Пламфилде; Эмиль слушал, и безмятежное прошлое вспомнилось так явственно, что он забыл горестное настоящее и душой вернулся домой. Казалось, только вчера он разговаривал на крыше с тетушкой Джо. В сердце его вонзился укол совести.
«Алая нить! Надо помнить о ней и исполнять свой долг до конца. Не отклоняйся, старина, и если не сумеешь войти в порт, иди на дно с поднятыми парусами!»
Мягкий голос успокоил изможденную женщину и погрузил в беспокойную дрему, а Эмиль в грезах о Пламфилде ненадолго забыл о невзгодах. Он видел близких, слышал знакомые голоса, чувствовал пожатия дружественных рук и думал: «Что ж, я их не посрамлю, даже если больше не увидимся».
