«Для меня все кончено: жизнь моя загублена, так пусть пропадает! Не стану больше бороться – какая выпадет авантюра, за такую и возьмусь. Они-то считают меня мертвым, плачут обо мне и никогда не узнают, каков я. Бедная мама Баэр! Она пыталась мне помочь, но тщетно: ее смутьяна уже не спасти».
Сидя на своей низкой койке, Дэн ронял голову на руки и без слез скорбел по утраченному, покуда милосердный сон не возвращал его в счастливые деньки, когда мальчики играли вместе, или в другое время, еще более счастливое, – когда все ему улыбались и Пламфилд обрел новую, необыкновенную прелесть.
В мастерской Дэна работал заключенный с долей еще горше, чем у него: срок несчастного подходил к концу весной, но он вряд ли сумел бы дожить до этого времени, и даже самые жестокосердные сочувствовали Мейсону, который кашлял днями напролет в тесной комнатенке и считал унылые дни до встречи с женой и ребенком. Оставалась еще надежда на помилование, но за Мейсона никто не мог вступиться, а великий Судья, очевидно, вскоре собирался милосердно прекратить боль страдальца навсегда.
Дэн жалел Мейсона сильнее, чем решался показать, и сострадание в эти темные времена было подобно цветку, что пробивается между камнями тюремного двора и спасает заключенных от отчаяния, как в чудесной старинной сказке. Дэн помогал Мейсону с работой, когда тот совсем слабел, и в часы одиночества исполненный благодарности взгляд согревал камеру Дэна, точно луч солнца. Мейсон завидовал крепкому здоровью товарища и скорбел, что оно пропадает даром. Он был человек смирный и пытался шепотом или предупреждающим взглядом отговорить Дэна присоединяться к «дурным людям», как он называл мятежников. Однако Дэн, отвернувшись от света, ступал тропою тьмы и находил мрачное удовлетворение в мыслях о всеобщем бунте, во время которого можно отомстить стражнику-тирану и кулаками выбить свободу – он чувствовал, что в час беспорядка сумеет выплеснуть терзавшие его подспудные страсти. Он не раз приручал диких животных, но собственного буйного нрава укротить не мог, покуда наконец не отыскал опору, которая помогла ему управлять самим собой.
В воскресенье перед Днем благодарения Дэн сидел в часовне и напряженным взглядом следил за гостями на отведенных им местах: он смертельно боялся увидеть среди них лицо кого-то из домашних. Но нет, одни незнакомцы – Дэн вскоре забыл о них, слушая с тяжестью на сердце ободряющие слова капеллана и печальные голоса людей. Заключенным нередко читали проповеди, поэтому никто не удивился, когда слово дали одной даме из гостей – она встала и пообещала рассказать небольшую историю, отчего молодые заключенные навострили уши, да и бывалые заинтересовались, ибо приветствовали каждую перемену в своей унылой жизни.
Говорившая была средних лет, в черном; в выражении ее лица и взгляде читалось сочувствие, а голос согревал сердце материнскими нотками. Дама напоминала миссис Джо, и Дэн жадно вслушивался в каждое слово, точно оно предназначалось ему, – так вышло, что гости пришли как раз в тот день, когда он крайне нуждался в теплом воспоминании, ибо все добрые побуждения его души грозились покрыться льдом отчаяния.
История оказалась простенькой, но тотчас захватила внимание заключенных: повествовала она о двух солдатах, лежащих в госпитале во время недавней войны, – обоих серьезно ранило в правую руку, и оба отчаянно боялись ее потерять, а вместе с ней – возможность зарабатывать на жизнь и не хотели возвращаться домой калеками. Один солдат отличался долготерпением и мягкостью; он бодро выполнял наказы врача, даже когда ему сказали, что руку придется отнять. Он подчинился, пришел в себя после долгих страданий и благодарил Бога за дар жизни, пусть и не мог больше сражаться. А другой никак не мог примириться, никого не слушал и, затянув с лечением, умер мучительной смертью, горько жалея о своей глупости.
