Страх и стыд довели его до отчаяния – он продолжил игру в надежде вернуть вверенные ему деньги. Заметив решительное лицо Дэна, его зоркий глаз и бывалый вид, шулеры насторожились, играли честно и немного подыграли парнишке, но упускать из когтей добычу не собирались; Дэн стоял за спиной Блэра, точно часовой, и негодяи обменялись угрожающими взглядами, которые говорили: «Этого надо убрать с дороги».
Дэн это понял и был начеку, ибо их с Блэром никто не знал, а дурные дела творятся в таких местах постоянно, и некому выступить свидетелями. Но мальчика он бросать не собирался и внимательно следил за каждой картой, пока не заметил явного жульничества и не объявил о нем вслух. Дэн с шулерами обменялись парой ласковых, гнев вытеснил благоразумие, и, когда жулик отказался вернуть награбленное да еще прибавил несколько оскорблений и вынул пистолет, Дэн вспылил: одним взмахом кулака он сшиб негодяя с ног, тот ударился головой о печь и упал на пол, истекая кровью. Последовала дикая сцена, и Дэн украдкой шепнул мальчику:
– Уходи и держи язык за зубами. Про меня забудь.
Блэр, испуганный и растерянный, тотчас покинул город, а Дэн провел ночь за решеткой и через несколько дней предстал в суде по обвинению в непредумышленном убийстве, ибо тот шулер умер. Друзей с Дэном не было, историю свою он поведал кратко и умолк – его лишь одно заботило: только бы не узнали дома. Он даже имя использовал чужое – назвался Дэвидом Кентом, как уже делал в крайних случаях. Завершился суд быстро, но ввиду смягчающих обстоятельств Дэна приговорили к году каторжных работ.
Сраженный стремительной и ужасной переменой, Дэн осознал случившееся, лишь когда за ним лязгнула решетка и он оказался один в камере – узкой, холодной и ледяной, точно склеп. Он знал: одно слово – и мистер Лоренс примчится к нему с помощью и утешением, но страшился признаться в своем бесчестии и не сумел бы вынести стыд и разочарование на лицах друзей, прочивших ему когда-то счастливое будущее.
– Нет, – сказал он, сжав кулак. – Пусть уж лучше считают меня мертвым. Да так оно и будет, если меня долго здесь продержат.
Он вскочил и принялся мерить шагами камеру, точно лев в клетке; сердце и мозг терзали гнев и горе, возмущение и раскаяние, покуда Дэн не почувствовал, что вот-вот лишится рассудка – в отчаянии он колотил по стенам, отделяющим его от желанной свободы, без которой он не представлял свою жизнь. Несколько дней он безумно страдал, а потом обессилел и погрузился в черную хандру, еще более печальную, чем вспышки ярости.
Начальник тюрьмы был человек суровый и заслужил всеобщую неприязнь неоправданной жестокостью, зато капеллан[51] обладал добрым сердцем и долг свой исполнял усердно, справедливо. Он старался помочь бедному Дэну, однако мало преуспел – оставалось лишь ждать, пока работа не усмирит его беспокойство, а заточение не укротит гордый дух, которому предстояло страдать без единой жалобы.
Дэна отправили в мастерскую, где делали щетки, и тот нашел единственное спасение в труде, работал с лихорадочной силой и вскоре заслужил одобрение владельца и зависть менее ловких товарищей. День за днем он сидел под надзором вооруженного стражника; ему не дозволялось обращаться к соседям и вообще говорить без крайней необходимости, перемещаться он мог лишь из камеры в мастерскую, разминаться – лишь во время унылых маршей: каждый заключенный клал руки на плечи идущего впереди, и это безрадостное занятие отнюдь не походило на бодрый солдатский шаг. Молчаливый, исхудалый и мрачный, Дэн выполнял ежедневную работу, ел свой горький хлеб и подчинялся приказам с бунтовским огоньком в глазах; начальник тюрьмы заметил однажды:
– А вот этот опасен. Не спускайте с него глаз. Такой и сбежать может.
В тюрьме водились и более опасные заключенные, привыкшие к беззаконию и готовые на любой отчаянный поступок, лишь бы прекратить тягостное бремя заточения. Эти люди вскоре уловили настрой Дэна и загадочным способом, известным каторжникам, до конца месяца сообщили ему о скором бунте. Единственная возможность поговорить выпадала на День благодарения, когда заключенным дозволялось часок насладиться свободой в тюремном дворе. Там они все решат и предпримут отчаянную попытку – закончится она, скорее всего, кровопролитием и поражением для большинства, зато свободой для горстки избранных. Дэн уже задумал собственный побег и выжидал, с каждым днем становясь все угрюмее, ожесточеннее и неуступчивее, ибо утрата свободы терзала его душу и тело: вольная здоровая жизнь сменилась тоскливой, унылой и жалкой – конечно, это губительно для человека возраста и склада Дэна.
Он мрачно размышлял о загубленной судьбе, забросил надежды и планы и чувствовал, что никогда уже не увидит старый Пламфилд, не коснется дружественных рук, ибо его собственные руки запятнаны кровью. Он не жалел об убитом негодяе, ибо считал того недостойным жизни, но позорное клеймо тюрьмы навсегда отпечатается в его памяти, даже когда отрастут волосы на обритой голове, серая роба сменится на обычную одежду, а засовы и решетка останутся позади.
