Однако кто-то все-таки явился и помог ей, хотя Джо не сразу признала своих добрых ангелов, ибо внешне они выглядели весьма ей знакомыми и пользовались совсем простыми чарами, более всего подобающими обычным людям. Очень часто Джо вздрагивала по ночам – ей казалось, что ее окликает Бет, и, когда из-за неутолимого горя вид узкой пустой кровати вызывал у нее рыдания, она твердила: «О, Бет, вернись! Вернись!» И не напрасно простирала она молящие руки. Ведь столь же чутко, как она слышала самый слабый шепот сестры, рыдания Джо слышала ее мать, являвшаяся ее утешить, и не одними лишь словами, но и своей терпеливою нежностью, что успокаивает уже самим прикосновением, немыми слезами, напоминающими дочери о горе, более глубоком, чем ее, и прерывистым шепотом, более выразительным, чем молитвы, ведь полное надежд примирение с судьбою идет рука об руку с естественной болью утраты. Священные мгновения, когда в ночной тиши душа говорит с душою, – мгновения, обращающие беду в благословение, осветляющие горе и укрепляющие любовь. И Джо чувствовала, как облегчается ее ноша, а выполнение долга становится радостнее и жизнь более сносной, если взглянуть на все из надежного укрытия материнских объятий.
Когда страдающее сердце немного успокоилось, встревоженный ум тоже нашел себе утешение, так как в один чудесный день Джо вошла в отцовский кабинет и, склонившись над прекрасной седой головою, поднятой от бумаг, чтобы приветствовать ее спокойной улыбкой, с глубоким смирением попросила:
– Папенька, поговорите со мной, как вы говорили с Бет! Мне это необходимо даже больше, чем ей, потому что я вся – неправильная.
– Моя дорогая, ничто не смогло бы утешить меня больше, чем это, – ответил он ей дрогнувшим голосом и прижал ее к себе обеими руками, словно и сам он нуждался в помощи и не страшился об этом просить.
И Джо, сидя в детском еще креслице Бет, совсем близко к отцу, рассказала ему о своих бедах, о полном негодования горе утраты, о бесплодных стараниях, ее обескураживавших, о непрочности своей веры, что делала ее жизнь столь беспросветной, и обо всех ее трагических недоумениях, которые мы называем отчаянием. Дочь одарила отца предельным доверием, а он ее – той помощью, в какой она так нуждалась, и оба они нашли в таком взаимодействии утешение. Ведь для них уже наступило время, когда они могли говорить друг с другом не только как отец с дочерью, но и как мужчина и женщина, способные и радостно готовые услужить один другому с искренним сочувствием и любовью. Давние счастливые, глубоко содержательные часы в старом отцовском кабинете, который Джо называла «храмом одного прихожанина», откуда она всегда выходила с обновленным мужеством, возрожденной бодростью духа и с более покладистым нравом. Ибо родители, которые смогли научить одну дочь без страха встретить смерть, старались теперь научить другую принимать жизнь без уныния или недоверия и пользоваться прекрасными возможностями этой жизни с энергией и благодарностью.
Однако были у Джо и другие помощники – скромные, целебные обязанности и удовольствия, роль которых в услужении ей невозможно отрицать, что она постепенно научилась понимать и ценить по достоинству. Веник, щетки и тряпочки для мытья посуды никогда уже не могли быть ей так неприятны, как прежде, поскольку над ними прежде главенствовала Бет, и казалось, что какая-то часть ее склонности к ведению домашнего хозяйства по-прежнему живет в каждой тряпочке или в старой, так и не выкинутой щетке. Пользуясь ими, Джо обнаружила, что напевает мелодии песен, какие напевала Бет, подражая методичным стараниям сестры и добавляя дополнительные штрихи там и сям, чтобы все выглядело свежим и уютным. А ведь это и были первые шаги к тому, чтобы дом снова стал счастливым, хотя сама Джо того и не подозревала, пока Ханна не сказала, одобрительно сжав ей руку:
– Вы, мисс, оченно даже чуткая сусчество, вы, знать, решили, чтоб мы не тосковали по нашей дорогой овечке, коли сумеете. Мы мало чего говорим, но мы видим, и Господь вас за ето наградит, вот увидите, уж Он наградит вас!
Как-то, когда они сидели вместе за шитьем, Джо вдруг открыла для себя, как сильно и к лучшему изменилась Мег, как хорошо она стала беседовать, как много знает о добрых, чисто женских порывах, мыслях и чувствах, как счастлива со своим мужем и детьми и как много все они делают друг для друга.
– Замужество – чудесная штука в конечном счете. Интересно, смогла ли бы я хотя бы вполовину так великолепно расцвести, как ты, если бы тоже попыталась? – всегда «предполагая», что смогла бы, спросила Джо, конструируя воздушного змея для Деми в перевернутой вверх тормашками детской.
– Это как раз то, что тебе нужно, чтобы проявилась вся нежная, женственная часть твоей натуры, Джо. Ведь ты – словно каштан в кожуре – колючая снаружи, но шелковисто-мягкая изнутри, да еще со сладким ядрышком, если только до него добраться. В один прекрасный день любовь заставит тебя выказать твое сердце, и тогда вся грубая кожура отпадет.
