— Ни единого слова. — Себастьян снова налил себе и протянувшему к нему чашку Нарракоту. — Она помнила свое имя и то, что жила с папой, но мое лицо не показалось ей знакомым. Еще бы, я так постарел… Собственно, она помнила только голос отца, читающего ей египетские мифы. Это моя вина перед дочерью, я повинен в том, что она не сохранила в памяти ничего, кроме своей комнаты, где она целыми днями сидела в ожидании, когда я уделю ей время. Печально, признаться, я разрешал Лилит находиться в моем кабинете, и она старалась делать это тихо, чтобы не мешать мне. Обычно она читала или рисовала на маленьком, поставленном для нее столике, иногда я действительно читал ей сказки. Но большую часть времени бедняжка была обречена видеть спинку моего кресла. Поэтому, когда судьба подарила мне второй шанс, я принял решение оставить раскопки и все оставшееся нам время посвящать друг другу. На самом деле не такая уж и большая плата, учитывая, что я не собираюсь оставлять научную работу. Просто не буду больше заниматься раскопками. Ничего страшного, стану писать статьи для научных журналов, давно просят, или засяду за книгу.
— Есть ли какие-нибудь другие доказательства того, что найденная девочка действительно является вашим ребенком? — Нарракот казался сбитым с толка.
— Если я скажу вам, что помню ее родинки, вы мне поверите? Отцы редко имеют возможность видеть своих дочерей без платья и чулок. Если бы у нее была мать, она могла бы сказать об этом более определенно. — Он пожал плечами. — Мне кажется, вполне достаточно и того, что я это чувствую.
— Почему вы бросаете раскопки? — вдруг заговорил Александр. — Вы бы могли взять Лилит с собой, как тогда?
— Чтобы очередная пирамида со спрятанной в ней машиной еще раз украла моего ребенка? — Себастьян горько усмехнулся. — Благодарю покорно.
— Не могли бы мы сейчас пройти к Лилит и поговорить с ней? — Морби поднялся со своего места вслед за хозяином. — Мы бы задали ей вопросы в вашем присутствии и ушли по первому вашему слову.
— Поговорить? — Себастьян задумался.
— На следующий год мы собирались вновь посетить Египет, но на этот раз вместе с семьей археолога Питри, у которого растет славная внучка возраста Лилит, девочки могли бы подружиться. — Неожиданно для себя Эдмонд Морби проникся сочувствием к этому сильному, но такому ранимому человеку.
— Подружка — это хорошо, но год — слишком долгое время, — задумался профессор. — Дело в том, что у Лилит редкая болезнь…
— Вы о туберкулезе? Что же в этом редкого? — Нарракот пожал плечами. — Я бы даже сказал, бич XIX–XX столетий.
— Доротея вам и об этом сказала. — Себастьян грустно улыбнулся. — Я постарался, чтобы эта информация не просочилась в газеты. Нет, я о другом — память Лилит держится не более одного месяца, а потом нам всем приходится знакомиться с ней заново.
— Как это может быть? — удивился Морби.
— Ну, однажды она просыпается с чистой памятью. Почти с чистой. Она не забывала пока что буквы и не утрачивала способности читать и писать, она помнит, что такое платье, стул, что еду надо есть, а по лестнице подниматься и спускаться, но она забывает людей, с которыми общалась. Когда это произошло в первый раз, я был так поражен, что выписал врача из Лондона. По этой причине я тоже боюсь надолго оставлять мою девочку, хочу быть с ней, когда она опять все забудет и начнет знакомиться с миром заново.
Все какое-то время молчали.
— Простите меня, господа, но сейчас я бы хотел съездить в приют Святой Марты и переговорить с Тимми.
— Мы могли бы поехать с вами, — немедленно среагировал Нарракот.
— Послушайте меня. — Морби откашлялся и, наклонившись вперед, какое-то время всматривался в светлые глаза профессора. — Вам вовсе необязательно взваливать всю работу только на свои плечи. Я понимаю, сейчас вы чувствуете себя одиноким воином, защищающим свою крепость и свою дочь от враждебного мира. И я не могу не поддерживать вас в этом благородном деле. Вы, безусловно, правы, как был бы на вашем месте прав любой отец. Но… — Он сделал паузу. — Конечно, я не готов признать фантастические идеи относительно машины для перемещения и насчет оживших мертвецов. Хотите знать, во что лично я буду верить в этой истории? И какую версию, если понадобится, поддержу в любом суде мира?
Себастьян принужденно кивнул.
— Я верю в то, что ваша настоящая дочь пропала или провалилась под землю и была завалена камнями двадцать лет назад.
— Она не могла провалиться, — спокойно возразил Себастьян, — понимаете… — Он поднялся и, подойдя к стоящему у стены сундучку, извлек оттуда свернутый в рулон лист бумаги. — Ага, вот он. — Профессор развернул лист и расправил его на столе, подперев углы графинами с напитками. — Это пирамида в разрезе, не та пирамида, возле которой в свое время пропала Лилит, да это и не важно. Предположим, что вот здесь вход, а здесь та самая камера, которую взорвали двадцать лет назад эти варвары. Видите?
