Резкий, суровый нрав старого графа был отлично знаком мистеру Хэвишему, и, глядя в окно на тихую узенькую улочку, адвокат невольно вспомнил о нем. Ярким контрастом встал перед его мысленным взором образ веселого, симпатичного малыша, который сидит в слишком большом для него кресле и невинно, по-доброму и без прикрас рассказывает о своих друзьях – Дике и торговке яблоками. Мистер Хэвишем подумал о колоссальном доходе, прекрасных, величественных поместьях, о власти вершить добро и зло, которые со временем окажутся в маленьких пухлых ладошках лорда Фаунтлероя, по обыкновению засунутых глубоко в карманы.
– Все очень изменится, – сказал он себе. – Все очень сильно изменится.
Вскоре Седрик и миссис Эррол вернулись в гостиную. Настроение у мальчика было самое приподнятое. Он уселся в кресло между матерью и адвокатом и завел свой обычный чудной разговор, сложив руки на коленях и сияя от удовольствия, которое доставила ему восторженная реакция Бриджет.
–Она расплакалась!– объявил он.– И сказала, что плачет от радости! Я никогда не видел, чтобы от радости плакали. Мой дедушка, наверное, очень добрый. Я и не знал, что он такой добрый. Мне теперь даже… даже
За последующую неделю Седрик еще не раз убедился в многочисленных преимуществах графского титула. Казалось, он просто неспособен осознать до конца, что у него едва ли теперь может возникнуть желание, которого он не сумел бы с легкостью удовлетворить; на самом деле, пожалуй, этого он так и не понял. Однако, побеседовав несколько раз с мистером Хэвишемом, он уяснил, что может исполнить все, чего ему хочется прямо сейчас, – чем и занялся с простодушным восторгом, обеспечив мистеру Хэвишему неистощимый источник развлечений. На неделе, оставшейся до отплытия в Англию, пожилой адвокат переделал множество самых диковинных дел. Ему еще долго вспоминалось то утро, когда они вдвоем отправились в центр города навестить Дика, а также послеобеденный визит к торговке яблоками с впечатляющей родословной и то, как они изумили ее, остановившись у прилавка и сообщив, что скоро у нее появятся навес, печка, теплый платок и некоторая сумма денег – последнее известие показалось ей особенно чудесным.
– Ибо мне предстоит отплыть в Англию и стать там лордом, – благодушно объяснял Седрик. – И я не хотел бы думать про ваши кости каждый раз, как идет дождик. У меня кости никогда не болят, так что я не знаю, насколько это больно, но я очень вам сочувствую и надеюсь, что вы поправитесь.
Когда они отошли, оставив лоточницу охать и ахать, не веря собственному счастью, он сказал мистеру Хэвишему:
– Она такая добрая. Один раз, когда я упал и поцарапал коленку, она мне дала яблоко за так. Поэтому я ее все время вспоминаю. Мы ведь всегда помним тех, кто сделал нам добро.
Этому честному, простодушному малышу даже не приходило в голову, что на свете бывают люди, не помнящие добра.
Разговор с Диком вышел весьма захватывающим. У него как раз опять возникли трудности из-за Джейка, и благодетели нашли его в подавленном настроении. Помощь, которую с невозмутимым видом пообещал Седрик, показалась пареньку столь чудесным решением всех проблем, что от изумления он едва не лишился дара речи. Лорд Фаунтлерой изложил цель своего визита крайне просто и без всякой напыщенности. Мистер Хэвишем, молча стоявший рядом, был весьма впечатлен его прямотой. От новостей о том, что его старый приятель стал лордом, а если доживет, то не избежит и графского титула, Дик вздрогнул и выпучил глаза, так широко разинув рот, что у него с головы свалилась кепка. Поднимая ее с земли, он издал весьма примечательное восклицание – точнее, примечательным оно показалось мистеру Хэвишему, а Седрик слышал его и раньше:
– Хорош заливать-то!
Его милость немного смутился, но не потерял присутствия духа.
–Все сперва думают, что это неправда,– сказал он.– Мистер Хоббс решил, что у меня солнечный удар. Я и сам сначала не обрадовался, но теперь, когда привык, уже намного лучше.
Позднее Дик действительно ее выкупил и сделался владельцем предприятия – а также нескольких новых щеток, совершенно восхитительной вывески и рабочей одежды. Он, как и торговка яблоками с впечатляющей родословной, едва мог поверить своей удаче; вид у него был такой, будто он грезит наяву; он пялился на своего юного благодетеля во все глаза, словно боялся проснуться от этого великолепного сна. Возможно, он так и не поверил бы до конца, но тут Седрик протянул ладошку для прощального рукопожатия.
