Чувства высокопочтенного графа Доринкорта в этот момент едва ли можно было описать. Он не принадлежал к числу тех пожилых джентльменов, которых легко выбить из колеи, поскольку немало повидал на своем веку; но теперь ему встретилось нечто настолько поразительное, что у него перехватило его графское дыхание, а в душе всколыхнулись весьма непривычные эмоции. Дети его никогда не занимали: он был настолько занят ублажением собственной персоны, что у него вовсе не оставалось времени ими интересоваться. Даже детские годы сыновей графа прошли мимо него – хотя иногда он вспоминал, что отец Седрика вроде бы казался ему красивым и крепким юнцом. Собственный эгоизм лишил его наслаждения видеть бескорыстие в других, и он даже не подозревал, каким нежным, верным и любящим может быть добросердечный маленький ребенок, как невинны и естественны порывы его бесхитростной щедрости. Мальчишек он всегда считал крайне неприятными дикими зверьками, самовлюбленными, жадными и хвастливыми в отсутствие жесткой дисциплины. Два его старших сына беспрерывно мучили и донимали своих учителей, а если о младшем он почти не слышал жалоб, то это, вероятно, оттого, что тот не имел особенного значения. Ему ни разу не пришло в голову, что внука следует любить; он послал за маленьким Седриком по велению гордости. Раз мальчик в будущем займет его место, он не хочет позорить своего имени, передавая его необразованному дубине. Граф был убежден, что мальчик вырастет мужланом, если останется в Америке. Он не питал к нему никаких добрых чувств, а только надеялся, что тот окажется недурен собой и не окончательно туп. Старшие сыновья его разочаровали, а капитан Эррол разъярил своей женитьбой, и граф ни разу даже не допустил мысли, что из нее может выйти что-то путное. Когда лакей объявил о прибытии лорда Фаунтлероя, он поначалу даже не мог заставить себя взглянуть на мальчика из страха, что его опасения подтвердятся, потому-то и распорядился привести Седрика одного. Его гордость не вынесла бы, стань кто-то посторонний свидетелем его разочарования, если таковое неминуемо. Вот потому-то гордое, упрямое старое сердце в его груди затрепетало от радости, когда он увидел, что мальчик держит себя с непринужденностью и изяществом, а маленькая ручка отважно лежит на шее огромного пса. Даже в моменты, когда граф позволял себе надеяться на лучшее, он и не мечтал, что его внук будет таким. Казалось почти невозможной удачей, что мальчик, которого он так боялся узреть, – сын женщины, глубоко ему противной, – оказался таким красивым пареньком, воплощением бесстрашной прелести детства! Это поразительно неожиданное открытие просто-напросто сбило сурового и невозмутимого аристократа с толку.
А потом мальчик заговорил, и его речи до странности тронули и еще более озадачили графа. Во-первых, он привык к тому, что люди несколько робеют и конфузятся перед ним, и не сомневался, что внук будет испуган и смущен. Но Седрик боялся графа не больше, чем Дугала. Вот только причиною тому была не храбрость, а простое невинное дружелюбие – ему и в голову не пришло робеть или пугаться. Граф не мог не заметить, что малыш видел в нем друга и относился соответственно, ничуть не сомневаясь в своем суждении. По тому, как спокойно он сидел на высоком стуле, болтая без умолку, было очевидно: он даже не сомневается, что этот высокий, угрюмый на вид старик исполнен дружелюбия и рад его видеть. И еще не вызывало сомнений, что он сам по-детски простодушно хочет порадовать и развлечь своего деда. Каким бы черствым, жестокосердным и уставшим от жизни ни был старый граф, эта уверенность принесла ему смутное непривычное удовольствие. В конце концов, приятно познакомиться с человеком, который не опасается, не сторонится его и как будто не замечает уродливых черт его характера, человеком, который смотрит на него чистым, ничего не подозревающим взглядом, – пусть это всего лишь маленький мальчик в черном бархатном костюме.
Так что старик откинулся на спинку кресла, позволив своему юному собеседнику вести рассказ о себе, и слушал, глядя на мальчика с тем же странным блеском в глазах. Лорд Фаунтлерой с большой готовностью отвечал на все его вопросы и продолжал болтать в своей добродушной и непринужденной манере. Он рассказал ему про Дика и Джейка, про торговку яблоками и про мистера Хоббса; во всех красках описал процессии республиканцев, не забыв упомянуть стяги и транспаранты, факелы и ракеты. Перейдя к теме Четвертого июля и революции, он, казалось, только раззадорился, как вдруг вспомнил что-то и очень резко замолчал.
– Что такое? – спросил его дед. – Почему ты остановился?
Лорд Фаунтлерой несколько неловко поерзал на стуле, словно бы смутился от какой-то пришедшей в голову мысли.
– Я просто подумал, вдруг вам неприятно слушать, – ответил он. – Вдруг там был кто-то из ваших. Я забыл, что вы англичанин.
– Можешь продолжать, – сказал милорд. – Никого из моих там не было. Ты забыл, что ты тоже англичанин.
– Ой! Нет, – торопливо возразил Седрик. – Я американец!
