– Ты англичанин, – хмуро повторил граф. – Твой отец был англичанином.
Его слегка позабавил этот спор, но вот Седрику стало не до смеха. Мальчик никогда даже не задумывался о таком поразительном повороте событий и теперь почувствовал, как вспыхивает до корней волос.
– Я родился в Америке, – запротестовал он. – Если кто родился в Америке, значит, должен быть американцем. Прошу прощения, – посерьезнев, добавил Седрик учтиво, – что возражаю вам. Понимаете, мистер Хоббс мне сказал, что если опять будет война, то я должен… должен быть американцем.
Граф издал мрачный смешок – пусть короткий и угрюмый, но это все же был настоящий смех.
– Вот как, значит?
Он терпеть не мог Америку и ее жителей, но ему забавно было видеть, как искренне и увлеченно рассуждает этот маленький патриот. Он подумал, что такой хороший американец может стать недурным англичанином, когда вырастет.
Они не успели снова углубиться в вопросы революции – к тому же такт подсказывал лорду Фаунтлерою не возвращаться к этой теме, – как настало время ужина. Седрик слез со стула, подошел к своему благородному сородичу и поглядел на его пораженную подагрой ногу.
– Хотите, я вам помогу? – спросил он любезно. – Можете на меня опереться. Один раз мистер Хоббс поранил ногу – на нее накатилась бочка картошки, – и он тогда на меня опирался.
Высокий лакей едва не улыбнулся, чем непременно подставил бы под удар свою репутацию и положение. Он всегда работал на аристократов, прислуживал в самых благородных домах и никогда не улыбался; в самом деле, он посчитал бы себя презренным и бестактным грубияном, если бы позволил себе, каковы бы ни были обстоятельства, такую непростительную вольность, как улыбка. И все же он едва удержался, сумев спасти себя лишь тем, что уставился поверх головы графа на весьма уродливую картину на стене библиотеки.
Граф оглядел своего доблестного юного родственника с ног до головы.
– Думаешь, тебе хватит сил? – спросил он грубовато.
– Думаю, хватит, – ответил Седрик. – Я крепкий. Мне ведь семь лет. Можете с одной стороны опереться на свою палку, а с другой – на меня. Дик говорит, у меня нешуточные мышцы для мальчика, которому только семь.
Он сжал кулак и согнул руку, чтобы граф мог полюбоваться на мышцы, которым Дик отпустил столь щедрую похвалу, и вид у него при этом был такой серьезный и важный, что лакей ощутил необходимость еще более внимательно вглядеться в уродливую картину.
– Что ж, – сказал граф, – попробуй.
Седрик подал ему трость и стал помогать подняться на ноги. Как правило, это делал лакей – и выслушивал при этом поток жестокой брани, когда его сиятельство ощущал очередной укол подагры. Впрочем, граф и в остальное время бывал не особенно вежлив, и не раз огромные лакеи, прислуживая ему, дрожали от макушки до пят в своих роскошных ливреях. Но этим вечером он не бранился, хоть больная нога мучила его сильнее, чем обычно. Граф решил провести эксперимент: медленно поднялся и положил руку на храбро предложенное ему детское плечико. Маленький лорд Фаунтлерой, не отрывая глаз от больной ноги деда, осторожно сделал шаг вперед.
– Обопритесь на меня, – сказал он с ободряющей сердечностью. – Я пойду очень медленно.
Будь на его месте лакей, граф меньше опирался бы на трость и больше – на помощника. Однако частью его эксперимента было дать внуку почувствовать нелегкое бремя. И в самом деле, бремя оказалось довольно тяжелым, и уже через несколько шагов лицо юного лорда порядком раскраснелось, а сердце стучало сильнее обычного, но он упорно напрягал все силы, думая о своих мышцах и о том, как их похвалил Дик.
– Не бойтесь на меня опираться, – запыхавшись, выдавил он. – Я выдержу… если… если нам не очень далеко идти.
Обеденный зал и вправду располагался не так уж далеко, но Седрику показалось, что прошла целая вечность, прежде чем они добрались до места графа во главе стола. Рука на его плече, казалось, с каждым шагом тяжелела, лицо мальчика заливалось все более жарким румянцем, дышать становилось труднее, но он даже не подумал отступиться; напрягая все свои мальчишеские силы, он высоко держал голову и подбадривал хромавшего рядом графа.
– Вам очень больно стоять на этой ноге? – спросил он. – А вы не пробовали ванночку из теплой воды с горчицей? Мистер Хоббс держал свою ушибленную ногу в теплой воде. Говорят, арника тоже очень помогает.
За ними медленно брел огромный пес, а следом шагал высоченный лакей; всякий раз, как он бросал взгляд на малыша, который напрягал все силы и с таким добросердечием терпел свою ношу, на лице великана мелькало странное выражение. Граф лишь однажды искоса поглядел вниз на раскрасневшиеся щеки мальчишки, но и в этом взгляде читалось что-то загадочное. Когда они вошли в комнату, где им предстояло ужинать, Седрик увидел, что она тоже очень просторная и величественная. Лакей, ожидавший за стулом во главе стола, уставился на них во все глаза.
Но вот наконец они добрались до места. Граф убрал руку с плеча мальчика и уселся. Седрик достал платок Дика и вытер лоб.
