Кроме одного.
Себастьяна Крисписа.
Брата его маленького лжеца.
Удо вспомнил его по той сцене на вокзале. Вспомнил, как все родственники Нико кричали, рыдали и бежали ему навстречу, и только старший брат не сдвинулся с места.
А потом в вагоне, когда Удо выкинул младенца из окна, все пассажиры отвернулись, и только он, брат Нико, поедал Удо взглядом. Удо мог бы застрелить его за это. И подумывал так и сделать.
Но вместо этого сразу по прибытии в Аушвиц Удо распорядился давать мальчишке только самые жестокие задания.
– Если вы так его ненавидите, почему просто не убьёте? – спросил однажды другой офицер.
– Убить плоть легко, – ответил Удо. – Гораздо сложнее убить дух.
Убить в этом мальчике дух оказалось не так просто, как представлял себе Удо. Себастьян, лишённый матери, брата и сестёр, вместо прежней пустячной ревности ныне испытывающий голод и изнеможение, быстро повзрослел. Он стал сильнее. Смелее. Выполняя разнообразные поручения, он получил неплохое представление о лагере и о том, как здесь выживать. Он таскал картофельные очистки из мусорных баков. Брал собачью еду из мисок. Познакомился с другими пленниками из Греции, и те сообщали ему, в каких блоках реже проходят инспекции или каких охранников и как можно отвлечь. Для каждого охранника придумали своё прозвище.
– Не зли лопоухого, он сегодня не в духе.
– Я видел, что Вампир спит за нужником.
– Хорёк вчера застрелил двух заключённых, держись от него подальше.
Себастьян даже наладил контакт с поляками, которых приводили работать в дневную смену бок о бок с пленными евреями. Этим двум группам запрещалось разговаривать друг с другом. Но однажды утром, когда Себастьян разгребал лопатой гравий, рядом с ним трудился толстошеий рабочий с повязкой на глазу.
– Одна кожа да кости, – прошептал мужчина. – Что здесь с вами делают?
Себастьян сглотнул. Он не думал о том, как выглядит в глазах других людей. Заключённые не обсуждали внешность друг друга. Все выглядели одинаково убого: полностью обриты, в синяках, шрамах, с кровоточащими ранами, в пятнах жира, кости торчат от худобы. Но поражал сам вопрос поляка: «Что здесь с вами делают?». Как мог человек, явно проживающий неподалёку, не иметь никакого представления о том, что происходит в округе?
Часть Себастьяна хотела рассказать всё с самого начала: о скотных вагонах, разделении, дезинфицировании, побоях, утренних наказаниях, вечерних плошках безвкусного супа, кашле, рвоте, тифе, скарлатине, о соседях, которых находят мёртвыми в их койках.
С другой стороны, если это дойдёт до охраны, Себастьяна повесят на глазах у всего лагеря, а вместе с ним и отца с дедом. Эдакий нацистский способ мотивации – за каждого пленника, укравшего еду, пытали пятерых. За одну попытку побега убивали десятерых. Как мог Себастьян рассказать всю Правду, когда нацисты крепко душили меня в его горле?
– Можете достать еды? – наконец пробормотал он.
Мужчина с повязкой помотал головой и продолжил грести, как бы говоря: «И зачем я это начал?». Однако на следующий день, когда охранники куда-то отошли, он незаметно передал Себастьяну одну картофелину и банку сардин, которые Себастьян прятал в нижнем белье, пока не вернулся в свой блок. Он поделился едой с отцом и дедом.
– Сегодня я благодарен нашему умнице Себастьяну, – сказал Лазарь, причмокивая. – Никогда ещё я не ел такой вкусной картошки.
Лев улыбнулся и погладил сына по голове. Его взгляд упал на изогнутый шрам на ключице Себастьяна – напоминание о том дне, когда шуцхафтлагерфюрер спустил псов на группу заключённых.
– Заживает? – спросил Лев.
Себастьян опустил глаза.
– Ещё болит.
– Вот наденешь рубашку с воротником, и будет совсем не видно.
Себастьян усмехнулся.
– Когда это мне доведётся надеть рубашку с воротником?
– Однажды, – ответил Лев.
Лазарь склонился к ним.
– Не стыдись шрамов. В конце концов, шрамы рассказывают историю нашей жизни, напоминают обо всём, что причинило нам боль, и обо всём, что нас исцелило.
Себастьян легонько дотронулся до раны.
– Я горжусь тобой, Себ, – прошептал Лев. – Он сморгнул, стараясь не пустить слезу. – Раньше я не понимал, насколько ты сильный. Прости меня. Наверное, я уделял тебе недостаточно внимания.
– Всё нормально, пап, – ответил Себастьян.
– Люблю тебя, сынок.
По телу Себастьяна прошла дрожь. Он размышлял об услышанных словах, о том, как часто мечтал услышать их от отца. Однако теперь слова не имели такого большого значения. Еда имела. И вода. И случайно не посмотреть в глаза охраннику. Это печальное явление, которое я отмечаю в людях: к моменту, когда вы наконец говорите любимому человеку то, что он жаждал услышать, он в этом зачастую уже не нуждается.
Однажды ночью в конце лета 1944 года заключённых напугали отдалённые звуки взрывов. На следующий день вместо обычной работы им было приказано как можно скорее строить убежища от нападения с воздуха.
