– Нас бомбят, – прошептал один человек.
– Они идут нас освободить! – прошептал другой.
– Но что, если по нам
– Война заканчивается! Неужели вы не понимаете?
К сожалению, это был не конец. Да, союзники сбрасывали бомбы, но не на сам лагерь, а на окружающие его заводы. День за днём в небе гудели самолёты. Немцы прятались в убежищах, куда не пускали заключённых, и те могли лишь ложиться друг на друга в грязи свалки.
Во время этих налётов Лазарь подцепил вирус – вероятно, после того как провёл много часов, лёжа под телами других заключённых. Каждый день он всё больше слабел, ему становилось всё труднее выполнять свою работу. Каждый шаг был для него испытанием. Он сгорбился, согнулся, как ёршик для чистки курительной трубки, обтянутый кожей позвоночник выпирал.
Кашель становился всё хуже, и Лев с Себастьяном стали бояться, что Лазарь не пройдёт следующий «отбор» – процедуру отсева, проводимую нацистами для того, чтобы избавляться от слабых и освобождать место для новоприбывших. В последнее время лагерь наводнили евреи из Венгрии, и блоки были набиты битком. Нужно было избавляться от части заключённых.
– Отдай ему свою порцию, – сказал Лев Себастьяну, когда разливали вечерний суп. Себастьян послушался. Лев сделал то же. Они надеялись откормить деда, чтобы у него были силы выздороветь. Но ко дню отбора его состояние почти не улучшилось.
В тот день пленников раздели догола и завели в большую комнату. Им было приказано по очереди пробежать через площадку и отдать карточку со своим номером инспектору. Тот наскоро, за две секунды окидывал их взглядом и решал, кого казнить, а кого нет.
– Отведи дедушку в конец, – прошептал Лев. Они с Себастьяном спрятали Лазаря за группой других заключённых. Надеялись, что как только наберётся необходимое количество человек, инспектор уже не будет так придирчив.
– Запомни, деда, – сказал Себастьян, – голову поднять, грудь вперёд, двигайся как можно быстрее, крепись.
Лазарь кивнул, но он едва держался на ногах. Перед ним оставалось всего четверо голых мужчин. Внезапно Лазарь начал кашлять – тяжело, громко, судорожно. Он согнулся от боли.
Лев закусил губу. На его глазах выступили слёзы. Он глянул на Себастьяна, и мальчик увидел в лице отца что-то такое, чего никогда не видел прежде. А потом Лев украдкой забрал у отца его карточку, сунул ему в ладонь свою и бросился через площадку, помчался мимо инспектора голый, грудь вперёд, глаза на небо, спасая отца и обрекая себя на смерть.
Фанни размазала джем по булочке и быстро откусила. Даже здесь, в подвале многоквартирного здания в Будапеште, она ела в спешке, словно боялась, что в любой момент еду могут отнять.
Вокруг неё сидели ещё двадцать два ребёнка от пяти до шестнадцати лет. Они ели в тишине, стараясь не звенеть ложками и вилками. Всех их спасли с берега Дуная, и уже почти три недели они прятались в этом подвале.
Насколько успела выяснить Фанни, её жизнь была спасена благодаря невообразимой череде событий. Известная венгерская актриса прибыла на берег реки ровно в тот момент, когда «Скрещённые стрелы» приступили к казни. Актриса привезла с собой золото и меха и ходила между охранников, давая им взятки, чтобы освободить пленников. Фанни не видела той женщины – она потеряла сознание раньше, – но старшие мальчики сказали, что она была очень привлекательной, знойной женщиной с вечерним макияжем и ярко-красной помадой. По их словам, в некоторые моменты казалось, что она флиртует с солдатами.
Однако её попытки оказались успешными лишь отчасти. «Скрещённые стрелы» позволили забрать детей, но не взрослых. Детей посадили в автомобили и в сумраке ночи отвезли в этот пустой дом, который явно не был местом жительства актрисы, а находился на другом конце города. Их быстро отвели вниз и выдали им одеяла для сна.
В подвале их дважды в день кормил повар, который, как предполагала Фанни, работал на актрису. У детей были книги и даже одна настольная игра. Каждый день, когда повар приносил им еду, Фанни спрашивала одно и тоже.
Ответ всегда был один и тот же. Никто не слышал такого имени. Когда наступил декабрь и повар принёс детям угощение в виде сахарного печенья с зелёной посыпкой, Фанни начала считать, что всё себе придумала.
Могу вас уверить, это было не так.
