Пиксты замедлили бег, и Тиффани замахала руками, чтобы не упасть, когда её поставили в траву. Овцы лениво отошли на несколько шагов, обернулись и посмотрели на неё.
– Почему мы остановились? – спросила Тиффани. – И почему здесь? Нам надо спешить, чтобы догнать… ну, её.
– Надыть ждать Хэмиша, хозяйка, – объяснил Явор.
– Зачем? Кто такой этот Хэмиш?
– Он, мож, видал, по каковскому путю Кралька унесла твоего мал-мал братца, – успокоил её Фигль. – Низзя ж наобум переть.
Большой бородатый пикст поднял руку:
– Имею сказануть, Человек Кельды. Наобум переть мона. Мы всегда наобум впираем.
– Вернякс, Громазд Йан. Но надыть бум-бум, на каковский обум переть. Низзя переть на какой попало. А то придётся выпирать взад, раскудрыть.
Тиффани заметила, что все Фигли, забыв про неё, таращатся в небо.
Это было непонятно и обидно. Тиффани сердито села на одно из вросших в землю колёс и тоже стала глядеть в небо – всё лучше, чем смотреть вокруг. Где-то здесь могила матушки Болен, хотя теперь никто уже не мог бы сказать, где именно. Трава, когда дёрн вернули на место, вскоре ожила.
В небе виднелась пара-другая маленьких облаков и ничего больше. Разве что вдали кружили канюки.
Над Меловыми холмами всегда парили канюки. Пастухи звали их «цыплята матушки Болен». А облачка вроде тех, что были сегодня, они называли «ягнятами матушки Болен». И отец Тиффани, когда гремел гром, говорил, что это матушка Болен ворчит.
А ещё поговаривали, что, когда зимой за стадом повадятся ходить волки или лучшая овца потеряется, кое-кто из пастухов шёл туда, где когда-то стояла кибитка, и приносил унцию «Весёлого капитана» – так, на всякий случай…
Тиффани, поколебавшись, закрыла глаза. Я хочу, чтобы это было правдой, сказала она про себя. И я хочу знать, что другие люди верят: она всё ещё здесь…
Она заглянула под широкий ржавый обод колеса и вздрогнула: там был маленький свёрток в яркой обёртке. Тиффани подобрала табак. Свёрток казался довольно новым, вряд ли он пролежал здесь больше нескольких дней. На обёртке широко улыбался сам Весёлый Капитан с огромной бородищей и в огромной жёлтой зюйдвестке, и столь же огромные синие волны разбивались о берег позади него.
Тиффани узнала о море благодаря обёрткам «Весёлого капитана». Ей объяснили, что море – оно большое и грохочет. В море есть башня, называется – «маяк». На её вершине всегда горит яркий огонь – так нужно, чтобы лодки и корабли не разбивались о скалы. На картинках луч маяка всегда был ослепительно-белым. Тиффани столько думала обо всём этом, что порой видела море во сне и просыпалась от оглушительного шума волн.
Однажды она услышала, как её дядя сказал: если перевернуть «Весёлого капитана» вверх тормашками, то часть его шляпы, ухо и кусочек воротника сложатся в раздетую женщину. Но Тиффани так и не удалось её увидеть, да она и не понимала, что в этом такого.
Она вытащила обёртку и понюхала её. Бумага пахла бабушкой, и на глаза Тиффани навернулись слёзы. Они ни разу не всплакнула по бабушке до этой минуты. Она плакала, когда умирали ягнята, плакала, когда случалось порезать палец, плакала о том, что не может идти своим путём, но бабушку она не оплакивала. Это казалось неправильным.
«И вот теперь я плачу, – подумала она, бережно пряча обёртку в карман передника. – Но не потому, что бабушка умерла…»
Это всё запах… От матушки Болен пахло овцами, скипидаром и «Весёлым капитаном», три запаха смешивались в один, и его облако всюду сопровождало матушку. Для Тиффани это облако означало тепло, и покой, и место, вокруг которого вертится мир.
Какая-то тень скользнула над её головой. Канюк пикировал с неба прямо на Нак-мак-Фиглей.
Тиффани вскочила и замахала руками:
– Бегите! Ложитесь! Он убьёт вас!
Маленькие человечки посмотрели на неё как на дурочку.
– Не боись, хозяйка, – сказал Явор.
Птица вышла из пике, но прямо перед тем что-то упало с неё и понеслось к земле. На лету оно расправило два крошечных крылышка, отчего завертелось в воздухе, как кленовый парашютик, и его падение немного замедлилось.
Это был Фигль. Упав на землю, он некоторое время продолжал вертеться, потом наконец остановился, нетвёрдо встал на ноги, выругался и снова упал. Ещё некоторое время летун сыпал ругательствами.
– Добра посадка, Хэмиш, – приветствовал его Явор Заядло. – Эти твои птахокрылсы работают. Ты прям почти бошкой в землю и не прохлобыстнул.
