Мелася, это слушая, господи, как краснела, стыдилась и не знала, куда деваться. Ушла бы из лавки, так Марфуши нет, и та ее не сыщет. Нечего делать: стоит, склонивши голову, молчит да платочек, что в руках держала, все вертела да вертела, даже в кусочки изорвала.
Как вот, на ее счастье, вбежала Марфуша и спрашивает:
– А что, Мелася, ты все купила? Пора уже ехать.
– Вот тотчас, только отмеряют. Меряйте же…
Так говорит Мелася, сама не зная, что, сколько и для чего мерять.
Не лучший же был и Антон Васильевич. Схватил какой-то остаток, что лежал перед ним, да и давай мерять!.. Знай меряет да считает; уже аршин десять намерил, а все считает: четыре, четыре… да опять: четыре… А Мелася вынула, сколько захватила мелочи, да и складывает перед ним и говорит:
– Давайте же сдачу.
А Марфуша так за бока и хватается: так хохочет с них. Что будет дальше с таким народом? Были когда-то и мы такие! Когда вспомнят и про меня мои бывшие тогда Меласи – не дадут мне солгать!
Не десять раз с таким предложением приставал Антон Васильевич к Меласе, даже пока – и то уже через Марфушу – добился до своего, что она сказала:
– Как, – говорит, – моя благодетельница захочет, так… я и поступлю… взяв благословение у моего батюшки, что для меня более еще чем родной… да еще… чтоб и ваши не сказали чего: я ж говорю, что я ни что больше как мужичка и брат у меня простой.
Антон Васильевич даже побожился.
– Что? – говорит, – и батюшка и матушка слышали про вас все хорошее; уже и видели вас и сколько раз, полюбили и благословляют меня; и вот-вот я с батюшкою приеду к вашим благодетелям за добрым словом и за моим счастьем…
Вот они, так потолковавши, и положили на мере.
Это делалось в осень. Как вот объявлен набор. У Захария был брат, Назар Скиба, и, хотя имел пятерых сыновей, да, на беду ему, старший горбатый и хромой, меньшие ж три очень малого росту, да худые, да пьющие, как будто в какой болезни: так были себе с малых лет. Один только со всей семьи, подстарший, Терешко, был парень годный, здоровый и хорошего росту. Так, что же? Женился себе и уже прижил двух мальчиков и девочку; так вот ревизская сказка и велика; шутка: с отцом и маленькими мальчиками, по словам писаря, «осьмидушная!»
Как пришла в это село бумага, чтоб столько и столько рекрут пос тавить, то и собралась сходка, а наибольше приползли старики великосемейные, чтоб послушать, на кого очередь падет. С ними пришел и Назар Скиба, боясь не знать, что громада положит, и боясь узнать о своей беде; затем был тут, но прятался за всеми.
Как только писарь начитал: «Назар Скиба, осьмидушный», – так старики и зашумели:
– Так вот же вам и рекрут. Чего же больше? Ведь же осьмидушный? С Скибы, с Назара рекрута.
Да тут кричат, а тут скорее и подают писарю руки, чтоб подписывался за них, потому что уже, по их расчету, пора и обедать.
Славно наделали! Не рассмотрели дела, не рассудили ничего – утопили всю семью… Как-то кусок в горло пойдет! Или, может, и ничего? Да так-таки пускай другой и страдает, лишь бы у меня не болело!
Услышавши, Назар вылез из-за кучки и стал, кланяясь, просить, не можно ли бы его помиловать на сей год, потому что некого отдать, только что Терешка…
– Так что ж? И Терешка. Не какое свято твой Терешка!
Так сказала рыжая борода, с плешивою головой; да как был он из самых богатых, так за ним и все потянули. Еще-таки отозвался Назар и говорит:
– При ком я останусь, когда лишусь Терешка?
Так и не дали ему слова сказать. Зашумели, закричали на него; он и замолчал; и как видит, что совсем беда, бросился скорее к брату Захарию, потому что знал, что тот умел разумнее говорить и что иногда громада уважала его. Через превеликую силу добрел он до брата – и не может слова сказать. Сяк-так вымолвил:
– Кажется, Терешка… в солдаты…
Затрясся Захарий; подумал; тотчас собрался и говорит Косте:
– Иди со мною, сын. Это беда! Надо их просить. Скажем по слову, не умолим ли их?
Вот вдвоем и поспешают к ратуше.
Старик Назар добрел до дому. Терешко что-то работал в хате, а жена его около детей хлопотала. А прочие сыновья, известно, как слабые да тощие, не очень хватались за работу и лежали, кто на печи, кто на лавке, а иной и на гумне, да не молотил, а храпел в соломе.
Еще ж только Назар вошел в хату, уже Терешкова жена и накинула глазом, что старик что-то не то; вот она и стала примечать за ним. Старику же уж ни до чего дела нет; скорее приклонился к уху Терешка да и шепчет:
– Или забеги куда-нибудь, или что: тебя назначили в привод[235]. Господи милостивый!.. Терешко стал как мертвый… бледный-бледный, и глаза ему закатились! Как работал что-то долотом, так и выпустил его из рук… Потом перекрестился, взял шапку, оделся и говорит:
– Нет, тата, не хочу бездельничать, пойду сам… Иди, тата, со мною, не покидай меня.
Вот и пошли, а куда, и не сказали.
