Так что ж то женщины? Или такая уже в них душа, или что другое, что тотчас поймут все!.. Нам еще должно растолковать, рассказать, что к чему и как бы то сделать; женщина же только услышала, что глянула, и уже знает, что куда и для чего все идет. Вот и тут так. Никто Терешковой жене и не сказал, какая беда их постигла: она тотчас догадалась, все поняла и, не думая долго, знала, что ей делать в таком горе… Схвативши деточек, побежала себе к ратуше, как будто кто ей сказал, что там все дело.
Захарий с Костею прежде всех добежали. И как Захарий знал, как водится, что кто громче говорит да покрывает всех, так того и слушают. Вот он думал и теперь запугать их грозою; вошедши, и прикрикнул:
– Что это вы, панове-громада, тут наделали? В своем ли вы уме? Где ваша правда? Где ваш толк? Как-таки можно на Назарову семью положить рекрута? Так это, стало быть, пускай старик и молодые маленькие попухнут с голоду, потому что некому будет их пропитать! Вот это славно!.. А нуте-ка, на кого там следует, кроме братовой семьи?
– Следует же, Лукьянович, что Назарова сказка осьмидушная, – сказал один из стариков, у кого была сказка десятидушная.
– Говори, голова, осьмидушная! Так, когда же семь не стоят ничего доброго: старик, да калека, немощные, да маленькие. Вот такая сказка!
Так говорил Захарий, всё-таки думая, что он их переспорит. Как же подняли все крик в один голос:
– А нам что за нужда! Нам велят. Вот сказка большая, и бери с Назара…
– Так вывезите же меня прежде всего, за живота, вот туда, в провал, чтоб я не терпел беды и не видел бы, как моя кровь, мои болящие сыновья, да маленькие внуки, будут страдать и пухнуть от голоду и умирать не своею смертью!
Так говорил, горько плача, Назар, отец Терешков. Потом как бросится перед ними на колени, упал к ногам головы и богатейших стариков, каждому целует ноги и жалобно просит:
– Не осиротите моей старости! Не отрезывайте у меня правой руки! Хвалю Бога, пять сыновей имею; да что же с них, когда они немощные, не смогут, не пропитают и себя, не то чтобы меня, с калекою и со внуками! Вы будете душегубцы и мои, и вот этих сирот…
– Батюшки, голубчики! – отозвалась жена Терешкова, вбежав в ратушу, как бы не в своем уме. Маленькую девчонку на руках несла, а двух мальчиков, один по осьмому, а другой по седьмому году, ввела за собой и бросилась к ногам стариков; а на нее глядя, и мальчики приняли да жалко плачут, а женщина просит:
– Батюшки, голубчики, соколики! Громада честная, и ты, пан голова! Что это вы хотите со мною сделать? На что мне свет завязываете? Лучше разом побейте вот этих детей! Куда я с ними денусь? Кто их пропитает и на разум наставит? Кто отца старого прокормит, и кто оплатит за него подати? Сыны? Так тот калека, а те – от ветру валятся; а эти, маленькие крошки, что только свет божий начали разуметь, да уже пришлось им и горе терпеть! Прошу и молю вас: лучше мне смерти причините, а мужа оставьте: он их пропитает и лучше присмотрит, чем я. Да знаю, что и я скоро свалюсь… Не грех ли вам тогда будет? Боитесь ли вы Бога милосердного? Вспомните, что и вам надо умирать! Как вы будете отвечать, что столько душ разом погубляете…
И что-то, господи милостивый! – как-то она жалобно просила, да горько, от сердца, плакала!.. А тут с другой стороны, старый, седой, как молоко, человек, от горя совсем изнемогший, тоже на коленях стоит и землю смочил слезами, да просит, как женщина за плачем переставала говорить. А тут мальчики себе знай кланяются в ноги да тоже просят; старшенький говорит:
– Не берите у нас тату! Мы пропадем без него, и мать, и дедуся!.. Пускай я выросту, так я пойду за него…
А меньший перервал его и говорит, пришептывая как дитя:
– Пока еще братец вырастет, я теперь охотою пойду в москали, только тату отпустите.
И много там такого было, что рассказывать душа болит. А старики что? Таки ничего. Сидят себе надувшись, да палочками землю ковыряют, и не очувствуются, потому что как Терешка освободить, так должно будет из них у кого из семьи рекрута назначить. Что им за дело? Хотя всю семью погубить, лишь бы своих защитить.
Как вот голова не вытерпел; видно, печенки под сердце подступили и ему крепко уже хотелось обедать; вот он и закомандовал:
– Да полно же, полно! И до вечера всего не переслушаешь. Десятские! берите Терешка!
Господи милостивый! Старый Назар так и упал бесчувственный; жена как бросится на Терешка, так и обвилась около него и уже кричит, а не плачет. Сыночки цепляются за отца, выхватывают от десятских его руки, ноги, всего его заслоняют, десятские безжалостно их отпихивают, хотят Терешку связать руки… Плач, крик, рыдание!.. страсть одна!
Костя стоял особо от всех да только смотрел на все, что тут творится, а сам бледен как полотно… Видит, что всему конец; перекрестился, подошел к Терешку и, одним взмахом руки далеко отшвырнув от него десятских, взял его за руку и, отдавая жене, сказал:
– Возьми, сестра, детского отца. Живите себе! А сам подошел к управляющему голове и сказал:
– Я иду за него охотою: отпустите его!..
