Вот потому-то Галочка и не шла ни за кого, что никто не приходил ей по сердцу, ожидала своего. А ожидая, не унывала; потому что знала, что когда-нибудь встретится же ей такой, кого она изберет. И до того времени гуляла с подружками, как птичка в воздухе, была весела, как майский день, игрива, как ветерок между цветочками, ко всякому приветлива, как красная весна, вежлива со всеми, как барышня, а работящая как пчелка; и как та работает все мед, так и у Галочки всякая работа была на пользу и на выгоду. Через всю неделю, в будни, никто ее не увидит нигде, и даже с подругами-девками или с молодцами она не видалась: все за работою да по хозяйству; целый день рук непокладывала. Не видно было ее ни на улице, как обыкновенно девки по вечерам собираются да песни поют, и на вечерницы никогда не ходила; а вот уже на игрищах, летом на Купала, весною, в Великий пост в хороводе, в ворона, в хрещика, тут она рада была играть с подругами и говорила:
– Это днем и при всех людях. Все видят, что я делаю, как играю, и никто обо мне ничего не подумает.
Та к потому-то весь Харьковский мир, с полудня, в праздничные дни собирался на Гончаровку, потому что тут всякий, наверное, надеялся увидеть ее, и кроме того нигде нельзя было встретить ее. И сколько-то соберется народа на Гончаровской улице! Молодые панычи особо кучею ходят и выбирают, что, когда Галочка поведет «кривой танец», так чтоб прошла мимо них; хоть бы нам посмотреть на Галочку, и того довольно для них. Купцы забыли свои лавки, и вместо того, чтоб рассчитывать, какие, на чем и сколько барышей взять, знай смотрят на Галочку и рассчитывают, как бы это так, чтобы она приятно и весело глянула на них. А там приказные[252], что и сами охотники с других денежки лупить, а тут они бы что-нибудь дали за то, чтоб хоть постоять подле Галочки. А уже про сапожников, портных и про других парубков и говорить нечего: стоят поодаль и только облизываются. Да не только что те, и риторы и философы кучею прибредут с своими инспекторами, что уже ходят в долгополых халатах и с заплетёнными косами; такой стоит да только чмокает, поглядывая на такую девушку… О, что б то он делал!
И хочется-то ему занять ее, но не смеет и стыдится. Вот и научает другого, подле себя стоящего, и говорит: «Домине Кутиевский! как будет Галочка бежать мимо меня, то пихнете меня к ней, будто я нечаянно затрогал ее». Так что ж? домине Кутиевский пихнет, домине Брюхановский покатится, зацепит Галочку, а та проворно увернется, как муха отлетит; то тут домине и «плюхентус в грязентус и замараешь свою мордентус». Это будто б по латыни, как они незнающих обманывают. Не поженихался нимало, а только насмешил собою других. О, чтоб вас с учеными! Они ничего путем не сделают.
Да, когда правду сказать, так сколько там ни было всякого народа, так никто не обратил на себя Галочкиного внимания – хоть бы кто из купцов, мещан, со всяких панычей, да хоть бы и из самых офицеров, что и сами по себе бойки: ты ему слово, а он десять отпустит. Лишь только выйдет Галочка на площадь, где у них игры, окинула глазами всех собравшихся, уже она и знает, как и пробежать мимо их, чтоб не дать на себя и насмотреться. Только добегает до какой кучи, где она знает, что на нее пристальнее смотрят, тут она опустит в землю глаза… а что за глаза были! как есть спелый терн-ягодка; да так везде и бегают, даже сияют; и не ел бы и не пил ничего, все бы в них смотрел; потому что, смотря в них, так хорошо, так весело, что не только рассказать не можно, но и сам себя не помнишь от какой-то радости. Всматривайся же в эти глаза, так она тотчас и опустит свои чёрные длинные ресницы, и сквозь них глазки ее, словно звездочки, так и блестят. И то румяная, а то еще покраснеет, как прилично скромной девушке, из уважения к тому, перед кем стоит и с кем говорит, так-так хороша, такая красивая, что и рассказать не можно. Когда видел кто, как иногда зимою заря погорит да краснеет, что даже на снегу отдает; вот такая станет и Галочка, и лишь добегает до такого, что уже знает, что хоть словом затронет ее, как раз тут и отворотилась спросить о чем-нибудь подружку. Так тут опять беда! Хоть не увидишь красивого лица ее, так увидишь беленькую ее шею, которая от чёрных бархаток, что дукаты привешены, еще красивее кажется, так бы и бросился целовать такую прелестную шейку!..
Затронь же ее словом, спроси о чем-нибудь. Тотчас глянет из-под своих ресниц, уже и догадалась, с какими мыслями спрашивают ее, то и ответ сходный даст. Когда почтенный, важный человек спрашивает ее о деле, она тотчас, поклоняясь, скажет, что должно, да тихо, скромно, приятно, словно чижик пропоет; да учтиво, да так разумно, что иной и грамотный так не сложит. Пускай же кто с дурною мыслью да спросит ее хоть о чем-нибудь; так тут она взглянет на него, словно королевна; и не говоря ничего, и только губку приподнявши кверху, как будто улыбнется, то спрашивавший и остался как обваренный: покраснеет от стыда как рак, не зная, куда глядеть, станет прятаться за людей, чтобы его уже и не видели.
