Хорош город Харьков: обширный, веселый, что церквей божьих, что господских палат, что казенных домов! Судебные места, школы всякие, и для мужчин, и для барышень; дом владыки, почта, тюремный замок[239]… батюшки! Каких-то домов в нем нет? Хорошие, да огромные, да все каменные, и крыши зеленою краской выкрашены… или колокольня среди города, какова? Когда хочешь ее верх увидеть, то прежде крепко надвинь шапку на голову, да тогда и поднимай голову, ищи – где увидишь верх с святым крестом; да и то смотри, что хоть шапка и не слетит, так сам чтоб не упал через спину… такая-то высокая наша колокольня! А сколько же в Харькове улиц, так батюшки мои! Длинные, прямые, есть и вымощенные; хоть в самую великую грязь – не опасно, не увязнешь, хоть и слабые быки будут. Так вот такой-то наш город!.. Я же говорю, что как бы встал кто-нибудь из дедов наших, что лет семьдесят как умер, так он и не узнал бы, что это такое и есть; не нашел бы, где самый город и где слободы, что при нем были гораздо за городом, как-то: Дмитровка, Гончаровка, Панасовка и прочие – он бы удивился, увидев, что те слободы стали в самом городе. При нем, вот только и города было, где собор, а против собора, где теперь суды и палаты, стоял дом полковника Квитки, у коего, в славном Полтавском году, на праздник Вознесения, обедал царь Петр. Лавок, и то деревянных, было ли всего с десяток, и наибогатейший купец был Моренко – и чего-то в его лавках не было! Был всякий товар купеческий, был и господский и для жен их; было кое-что и для простого народа. Полным именем был купец. За лавками тотчас городской вал и мимо сапожного ряду кругом к Лопани. В этой небольшой крепости было трое ворот: за лавками – «Деркачевская башта», в теперешнем сапожном ряду – «Протопопская», а третья – тотчас спускаясь от университета. Вот и весь город; а везде, где двориков несколько, и церковь; вот как на Подоле у Троицы, за Харьковом, за Лопанью. Тотчас за тою рекою, где теперь огромные и хорошие дома, там были озера, камышом поросшие, а туда далее вверх по реке стоял тогда господский дом, большой и красивый по-тогдашнему. То был дом пана Дунина… Гай, гай! Какая в том доме жила праведная душа, пани Дунинова! Старосветская барыня! Как бог не дал ей деточек, так она благодетельствовала чужим, да каким? Где прослышит самых беднейших сироточек, возьмет, как родная мать заботится о них, присматривает, ласкает, нежит, научит всему; мальчиков, по возрасте, отдаст в службу – смотри, щеголяет офицером; девушек же отдаст замуж и все за хороших людей. А когда умирала, так им и деревни свои отказала… Вот такая она была – Царство ей Небесное! Вот ее-то дом был красою не только за Лопанью, но и на весь город. Недавно еще сняли его. Там теперь новый базар.
А туда-туда подальше, к Холодной горе, слободы: Панасовка, Гончаровка, а потом и на бывшем тогда городском кладбище у церкви Димитрия начали селиться, и была Дмитровка.
Первый на Гончаровке поселился – как рассказывала мне очень древняя старушка; я было к ней захожу расспрашивать про старину, так говорила, что первый поселился какой-то Козьма гончар (горшечник); так вот от него, сынок (так она мне говорила), и прозвалась Гончаровка. А у него было три сына женатых и три невестки да четыре дочери. Да что же то за девки красивые были, так и сказать не можно! Таки точнёхонько, как картинки. А невестки, где-то их отец подбирал? Таки вот как одна: чернобровые, румяные, белолицые, словно цветочки. От них-то, сынок, и пошла Гончаровка и девки красивые на славу. Не было ни в самом городе, ни в сёлах нигде, ни между господами, ни между поповнами таких видных и красивых девок, как у нас, на Гончаровой. И бывало, когда какую девку захотят похвалит, то говорят:
– Какая красивая девка, словно с Гончаровки.
– Вот же и я, сынок, сама с Гончаровки, – говорит было старушка, и станет выправляться и губы облизывать, а уже было ей так что лет девяносто, – и я когда-то была девка не последняя на Гончаровке. Теперь только так что-то, после лихорадки ли или что, а то и за мною бегали офицеры, как еще стоял здесь граф Панин[240] и шел с войском отбивать Бендеры от турок[241].
Вот в ту-то пору, как Панин стоял в Харькове, то в самом город не было достаточно квартир, и только помещены были необходимые чиновники, и то не из высших: генералы не могли иметь хороших квартир, и Голенищев-Кутузов[242], отец прогнавшего из России французов, квартировал на Основе, в доме вдовы полковницы Квитки, в двух верстах от города.
