Такая-то была Галочка Таранцивна, на славу, не только Гончаровке, но и всему Харькову краса. Слава о ней далеко шла, и песни на нее были сложены, коими выхвалялась и красота, и разум, и поведение ее. Спросите на Гончаровке; там еще помнят, как рассказывали старые люди про нее и какая постигла ее судьба.
Уже было ей лет около двадцати… да, наверное. С сотню передавала она женихам тыкв, в отказ на сватовство их; но все еще не выбрала себе парня… Вот пришел же и ее час!..
Галочкин отец, когда девки и Галочка его играют на улице и все пришедшие смотрят на них, он, бывало, выйдет и сядет с кем-либо из приятелей на колоде, тут же под плетнем лежащей, и разговаривают, о чем им на мысль придет.
В один день так он сидел задумавшись; как вот – офицер идет и прямо к нему, да и сел близ самого Алексея. Тот, как прилично, тотчас встал, поклонился учтиво и хотел отойти подальше, потому что не прилично было мужику ровняться с благородным человеком; но офицер удержал его за руку и сказал просто: «А куда ты, человек добрый, встаешь! сиди».
– О нет, – опять поклоняясь, сказал Алексей, – нам не прилично ровняться с вами; мы и постоим…
– Вот так еще! Так это я согнал тебя? Я этого вовсе не хочу. Садись же, сделай милость; а то и я встану и пойду отсюда. Чего тебе церемониться? Разве не все равно? И ты человек, и я человек, все мы Божие создания…
– Как это можно? Вы-таки ваше благородие, а я…
– Я офицер перед солдатами на ученье, а ты здесь хозяин и летами старее меня. Садись же, садись.
Да говоря так, и притянул к себе Алексея, и, хотя насильно, но посадил его при всех, на той же колоде, и также близко себя; тут и начал с Алексеем приятельски разговаривать.
Сперва Алексей мешался: не смел с таким лицом свободно говорить; но далее-далее, видя, что офицер очень снисходителен, и хотя молод, но разумные речи ведет, осмелился и стал, словно с равным себе, говорить свободно. Офицер расспрашивал его, где живет, чем промышляет, и потом много рассказывал ему своего.
Алексею так понравился офицер, что только бы и слушал его разумные слова. Когда же офицер встал, чтоб идти домой, потому что народ начал уже расходиться, то Алексей даже не вытерпел и сказал:
– Будьте ласковы, ваше благородие, приходите сюда и в то воскресенье. Я что-то вас очень полюбил и все бы вас слушал. Пожалуйте приходите…
– Приду, человек добрый, непременно приду. Видишь, весь город сходится смотреть на вашу Галочку, так и я за людьми пришел, хотел увидеть ее, да как заговорился с тобою, а ее и не приметил.
Алексей усмехнулся и не сказал, что ему Галочка. А офицер, уходя, еще примолвил:
– Будь же, приятель, на этом месте и сиди на этой колоде, чтобы я тебя тотчас отыскал. Мне с тобою весело было. Прощай!
– Идите здоровы, ваше благородие! – поклонившись, сказал Алексей и долго еще, смотря вслед за офицером, думал:
«Что за разумное дитя! молод человек, но какой приятный. Я бы с ним век жил».
И с тем пошел домой.
Вскоре за ним пришла и Галочка; и разделась ли, прибрала ли все свое или и не успела, а тут же и спрашивает:
– Что это за пан такой сидел с вами, пан-отче?
– Это такой пан, доня, что благодать Господня! Я никого не видел простее, как он. Не гордый; таки сам, своими руками, взял и посадил меня подле себя. И что то за преумные разговоры говорил! Повек того не забуду. Обещался и в будущее воскресенье выйти ко мне. Говорит, что ему со мною будто бы весело было.
Кажется, так, что Галочка, услышавши, что этот офицер в то воскресенье придет, как будто немного покраснела, так, на одну минуточку; а потом и сказала:
– Видно, что все разумное говорил, потому что на нас и не смотрел; и, хотя я два раза проводила «кривой танец» подле самих вас, да он и не взглянул ни разу.
– Ему не до вас было. Он мне в ту пору рассказывал, что не солнце ходит, а земля обходит вокруг его.
– Вот что! – удивляясь, сказала Галочка.
– Э! Такие ли он премудрости рассказывал? Вот кабы ты послушала его. Галочка – кто ее знает – устала ли она, играя с подругами, или что, а уже во весь вечер не такая веселенькая была, как всегда. Все больше молчала. А как легла спать, то вздохнула и подумала:
«Отчего это паны красивее, нежели простой народ?..» Как это было около «тёплого Алексея», т. е. 17 марта, так утро было прелестное: солнышко сияло и согревало весь мир; березки начинали распускаться, травка зеленела, и в саду Алексеевом пролески (подснежники) цвели… так было хорошо, так хорошо, что дух радовался. Галочка встала веселенькая, румяная и, казалось, была еще красивее. Управясь по хозяйству и садясь за работу, сосчитала, сколько дней остается к тому воскресенью… Это, конечно, с тем, что успеет ли окончить свою работу… однако, считая дни, как сказала: «Субботонька, а там и неде…» – так опять что-то зарумянилась немножко и как будто улыбнулась, махнула ручкою и скорее села за работу.
– Таточка-голубчик! – спросила Галочка отца, как он, управивши работников, вошел к ней. – Я все думаю и не могу надивиться. Как таки можно, что будто солнце стоит, а земля ходит? Это, я думаю, панские выдумки.
