Галочка, хоть и в простом состоянии, но как была девушка, то, еще кланяясь, заметила, что офицер, рассказывая свое, замолчал, увидев ее, и поднятая кверху рука так и осталась, и сам так пристально и быстро смотрит на нее, словно съесть ее хочет; от этого она еще и более смешалась… убежала бы скорее в комнату и спряталась бы там; так отец спрашивает ее об чем-то, а о чем, она в замешательстве и не расслушала. И так он в другой раз спросил ее. Она же, стоя перед ним, смущенная, покрасневшая, как настоящая калина, и насилу собравшись с духом, сказала:
– Да… там… дождь… побежал… так… они и поехали…
– Хорошо, когда при таком ясном солнце дождь побежал. Беги же и ты, куда хочешь.
Так сказал Алексей, усмехаясь, видя, что Галочка и слов не найдет к ответу.
Еще не успел отец и договорить, как Галочка уже, как стрела, влетела в комнату.
– Это моя дочь, Семен Иванович! – сказал Алексей. – Не положите на нее гнева, что она так оробела при вас и не сумела порядочно отвечать.
Тут Галочка приложила к двери свое ушко и удерживала свое дыхание, чтоб не проронить ни одного слова, что будет говорить о ней офицер. А Семен Иванович, удивившись, спросил:
– Так твоя дочь Галочка?
– Моя, Семен Иванович.
– Теперь вижу, что тебя Бог благословил. Я много о ней хорошего слышал. Везде ее хвалят очень. Видел ее раза два в играх, показалась мне красивою; а теперь, как увидел вблизи, так она, меры нет, как красива. А что у нее лучше всего – так это глаза. Знаешь ли, Алексей? По глазам можно узнать все, даже видеть, какова душа. Истинно ты счастливый отец, имея такую дочь добрую, как видно, умную, да еще и пригожую. Я отроду не видал такой красивой.
Каково же было Галочке, слушая все это?
– Это я вижу, Семен Иванович, что вы полюбили меня: так дочь хвалите.
– Нет, Алексей. Точно так. И опять-таки скажу, что ты счастливый отец.
Алексей начал выкликать дочь… так куда же? Как ей выйти? Хотя она более ста раз слышала, как ей в глаза говорили, что она очень хороша, но это ее не занимало. А теперь где бы она скрылась? Офицер хвалит ее, а отец вызывает ее к себе… Надо его послушать, выйти… как выйти? Как взглянуть на офицера, когда он по глазам всю душу узнает?.. Сквозь землю лучше пошла бы!..
Как не выходит Галочка, а Алексей не любил, чтоб его не слушали, пошел сам за нею и стал уговаривать ее, чтоб не стыдилась и вышла, потому что пора и полдничать подавать.
– Хорошо же, таточка, выйду, выйду. Только пусть офицер ничего меня не спрашивает, пока я не осмотрюсь и не привыкну к нему…
Алексей вошел в комнату, мигнул ему, оба усмехнулись… и начали говорить свое.
Долго собиралась с духом Галочка; наконец вошла и от замешательства опять поклонилась. Семен Иванович будто и не примечал ее; но, когда она проходила через хату или что прибирала, так глаз с нее не спускал и рассказываемое забыл; когда же Алексей тогда что говорил, так он и не слышал ничего.
А вот, мотаясь сюда и туда перед ними, Галочка немного осмотрелась, и ей уже не так было неловко. То прибирает; то прислушивается к офицеровым словам… а далее уже и станет и слушает все. Потом уже до того, что скрытно от него она рассматривает его… Как же в то время он взглянет на нее… так куда б она скрылася!.. Это и не раз так случалось, а все ей хочется на него смотреть… а ему и подавно. Сердце сердцу начало весть подавать…
Подали кушанья. Галочка обо всем хлопочет, присядет, слушает, о чем они из книг говорят. Как-то Семен Иванович решился и о чем-то спросил Галочку… Господи! Чуть ложки не уронила!.. Не опомнилась, где она и сидит… Но делать нечего, отвечала. Так в другой-третий раз… уже Галочка осмотрелась, уже говорит смело и, видя, что офицер добрый и скромный и что у него на уме нет ничего худого, стала смелее. По сле полдника, прибравши все, села подле отца и стала слушать офицерские рассказы. А тот про все то рассказывает, чего Алексей не знал: что делается в свете, где какие государства и что для чего происходит! Он был очень умный и знал все; а Алексею давно хотелось знать о многом: так он все просил его продолжать.
Уже Галочка осмелилась до того, что и сама расспрашивает, и уже перестала величать «ваше благородие», а называла, как он требовал: «Семен Иванович».
Так проводя время, просидели долгонько. Еще бы не отпустили Семена Ивановича, так было уже поздно, а притом ему было очень далеко возвращаться в город и через сады, плотники, пустыми местами. Тогда так было: Гончаровка от города очень далеко была.
Алексей, простившись с Семеном Ивановичем, проводил его еще подальше; а Галочка, как села у стола, облокотилась на свою белую ручку, как задумалась…
– Слышишь ли, Галочка? – уже крикнул ей отец.
– Ах! – Вскочила с лавки… и не знает, что и говорить…
– Что это с тобою сделалось, доня? Вошел я в хату, не слышишь; три раза кликнул, насилу очнулась. Задремала ты, что ли?
– Так-таки… немного…
– Уморилась, сердечная! Одно то, что набегалась игравши, а тут хлопотала. Иди же, ложись спать, бог с тобой!
Перекрестил ее и пошел.
Сидела же наша Галочка, сидела! Думала же она… а что думала? Кто знает? Только и проговорила:
