Одна Галочка чуть ли не знала, что на уме у Семена Ивановича: потому что, как только заметит, что он смотрит на нее пристально, не так, как всегда, то она уже и не глянет тут на него, а склонит головку, и иголкой – не шьет – а только по работе ковыряет… а что думает при том?.. так хоть побожусь вам, что и у нее точнёхонько такая же мысль была, как и у Семена Ивановича… Да как углубится она в ту мысль, как даст ей волю, так ей так хорошо, так весело, что она и не понимает себя, на земле ли она, или в раю?.. Ей кажется, что она, словно птичка божия, летает под небесами и счастливейшая всех людей, и тут уже взглянет… на кого же ей больше и взглянуть?.. глянет на Семена Ивановича… Какими же глазками глянет?.. Семен Иванович после этого ударит себя рукою, закроет глаза, приклонится к столу и так пробудет долго… Поднялся… видно было, что слезинка-другая блестит в глазах его… Утер их, встал… и ходит по хате задумавшись.
А Галочки уже давно тут нет; она уже давно в комнате… Тяжко ей станет, дух захватывает; всплакнет и пока-то пока приведет в порядок мысли, что может опять прийти.
А Алексей? Тот на все смотрел по-своему. Видевши, что Семен Иванович так страдает, станет его расспрашивать:
– Чего вы так себе, Семен Иванович?
– Так, что-то не здорово, – отвечает было он, так, лишь бы что-нибудь сказать.
– Не выкушали б ли вы полыньковой? Она крепко полезная вещь от всего.
О, чтобы тебя, пан Алексей, с твоею «полыньковою»! Уж так, что прислужился! Говорит, что «от всего полезна». Ты уже доходишь к старости, так и забыл, что то есть молодой человек. Не только твоя «полыньковая», да и ничто в свете не отведет тучи от сердца, кроме… Ах! тут и своя молодость вспоминается! Каких-то чудес ни делали со мною и карие очи, и черные брови, и румяные щеки, и беленькие ручки… Полно, не хочу вспоминать. Неравно грусть-тоска усилится, так и не договорю…
Так, все чаще, все чаще, происходило между Галочкою и Семеном Ивановичем. Уже и так случалось, что, хотя он и придет, так до того смутен, до того невесел, что и слова от него не услышишь! Сидит, молчит, иногда вздохнет… а на Галочку – не сводя глаз – смотрит и с тем и пойдет.
– Не сердится ли на нас чего Семен Иванович? Отчего он такой чудный стал с нами? Как ты думаешь, Галочка? – спрашивает, бывало, иногда отец у дочери.
– Может, – едва отвечает дочь, лишь бы что сказать; а сама очень понимала все да до того знала, что сама себе отгадывала, в каком состоянии он придет: весел или больше еще грустен? По расположению своей души судила о нем.
Далее и далее Семен Иванович все был задумчивее, все печальнее… Как вдруг вовсе не пришел! Галочка протосковала и на другой день не ожидала его… Нет и на третий день… и на пятый нет… Галочка грустит, Галочка плачет… То опять рассудит и скажет:
– Хорошо он делает, что оставил ходить к нам… Что из того? Пусть так. Он привыкнет без нас… забудет! Ему все равно… ведь я скоро же умру… не могу его забыть! Так или иначе, мне остается одно, умереть!.. Пускай он живет, пускай любуется в белом свете… пускай и им свет красуется, как наилучшим цветочком своим!.. Когда бы он только проведал, где я буду погребена, и хотя бы раз навестил мою могилу!.. Земля бы надо мною показалась лёгкою, как перо… тесный гроб показался бы мне веселою горенкой[254]; запекшиеся уста мои улыбнулись бы к нему; померкшие глаза мои глянули бы и сквозь насыпанную землю увидели бы его; иссохшая рука моя еще бы протянулась к нему!.. Лучше смерть мне принять, лучше мое девованье, мою молодость, мою девичью красу похоронить, как оно есть теперь, чем ожидать, пока я иссохну, исчахну, что он, увидев меня, и не пожалеет!.. Смерть, смерть! Где ты? Пожалей детского отца, жену, любимую мужем, не бери их; им хорошо жить на свете, не разлучай их, возьми несчастную сироту!.. Мой отец еще не стар, он женится, даст бог ему детей, и он утешится, забудет меня, не будет грустить за мною… а мне к чему жить на этом свете?.. Когда он точно любит меня так сильно, как я люблю его, так еще лучше в это время мне умереть! Что с нашей любви может быть?.. Смерть, смерть! Возьми меня, не жалей моей красы, не щади девованья!.. Мать-сырая земля! Прими меня к себе, приголубь меня и не пусти на свет, где нет для меня ни счастья, ни утехи и никакой отрады!..
Так, бывало, Галочка каждый день тужит и что бы делала от грусти! Алексей же, так тот совсем загрустил! Ни ест ничего с аппетитом, ни работою не занимается. В хате скучает, к работникам выйдет, все кажется ему, что не так делают: сердится, ворчит, иногда побранит кого вовсе безвинно, бросит все, воротится в хату, там опять грустит, развернет книгу… и, ничего не прочитавши, оставит.
Так протосковавши, в воскресенье отозвался к Галочке:
– Давай, дочь, скорее обедать; мне есть дело в город.
Не совсем пообедав, поблагодарив Богу, схватил шапку – и, ворча сам с собою: «Я не вытерплю так долго… пропаду от тоски!..» – вышел из хаты и пошел даже в город.
