Пописушка тотчас с ябедою, что вот девка учинила смятение. А Ивга, видя, что достигла до своего, вызвала старшего, осмелилась и говорит:
– И, нет, паныченько, не брешите.
И рассказала, как было дело, и тут напомнила о деле Левка. Вышедший же был секретарь.
Он оставил их разбирать и скорее спросил:
– Какой это Левко? А! Это тот, что двести рублей украл у хозяина?
– Нет, сударь. Еще допросите его, он при допросе вам все расскажет, что и для чего он это делал. Пошлите-ка за ним и при мне допросите. Может, он не совсем и виноват.
– Вот так еще! – сказал секретарь, – для тебя станем его десять раз приводить и допрашивать? Он уже повинился; он уже и не в нашем суде.
– Где же он, добродиечко?
И при этих словах душа у нее замерла, когда услышала, что Левко уже во всем признался…
– Там, где должно. Мы дело о нем послали далее, – сказал секретарь и, поворотясь, пошел к своему месту.
Что теперь Ивге делать? Совсем беда! Левко говорит, что его не допрашивали, а в суде сказали, что он во всем повинился, и уже не в сем суде. Где же?
Ивга в большой тоске вышла из суда и думает:
«Пойду к Левку, потоскуем вместе и посоветуемся, что мне теперь делать?»
За обедом у хозяйки поела ли чего или нет, скорее отобрала всего съестного и понесла к Левку в острог…
– Не ходи! – отозвался к ней солдат, ходящий с ружьем около острога.
– Это я, господа служба, пришла к Левку. Меня и утром пускали…
– Утром пускали, теперь не велено.
– Кто же не велел?
– Из суда принесена записка: не допускать к нему никого.
– Будьте ласковы, господа служба, скажите, водили ли сегодня Левка в допрос?
– Нет. Сказано, что он такого наделал, что ему и без допроса худо.
– О, господи милостивый! – заплакавши, сказала Ивга, – что он такого наделал? Совсем положили погубить человека!.. Да уже!
За слезами не видела, куда и идти.
Как ни крепко горевала Ивга, как ни страдала, а таки доспросилася, в каком суде Левко судится, кто судящие и где живут. Один человек посоветовал ей сходить к каждому в дом и просить. А то, говорит, как пойдешь в суд, то или тебя не допустят, или не выслушают хорошо, у них не одно дело. Утром пошла Ивга к одному.
Дом хороший, она вошла… Сидят молодые люди вокруг стола, трубки курят и в карты играют, по замечанию Ивги, по-пански: кто остался дураком, тот и платит деньги. Она судила, что и нет другой игры, как в дурачки.
Ивга, не понимая ничего, всем поклонилась и начала жалобно просить:
– Паны мои милые, паны мои любезные! Кого из вас просить мне о моем Левке?
Как же взглянули на нее эти молодые люди, как захохочут, начали подсмеивать над нею и шутить над просьбой ее до того, что бедная Ивга не знала, куда и деваться ей. Оправясь немного, она сказала:
– Не грех ли вам, паны, смеяться над бедною девкою, которой, видно, большое горе, что сама к вам пришла просить о своей нужде? Пускай же вам сей и той. Когда по моему делу в вас вся сила, мне нужды нет: я дойду везде, не будет по-вашему. А только скажу, что вам стыд и срам: вы паны, вы письменные, вы читаете в книжках, как должно помогать несчастному. А вы, вместо того, не расспросивши, чего я и зачем, начали смеяться надо мною! Разве на то Бог удостоил вас быть судьями таких же людей, как и сами вы, и общество вас избрало, как я, добрых, чтоб вы, забывши свое дело, играли в дурачки и без внимания оставляли бедного страдать? Играйте же себе, играйте! Пускай невинные бедствуют в острогах; вам некогда…
И много такого резала им Ивга отходя, пускай слушают на здоровье. Не справедливо ли она говорила? Когда ты судья, так оставь карты, игры и пляски. Дал Бог день, иди к своему делу и рассматривай прилежно, чтоб поступить по всей справедливости, а потом уже гуляй. Вот солдат: он оставляет все и идет на ученье, откуда не возвращается, пока всего не кончит. Так и тут… Но… не наше дело учить панов; зацепи их только, то и сам не рад будешь. Будем лучше про Ивгу рассказывать.
На другой день пошла она к судящему. Смотрит: панок плохенький, невелик, сухой, худой, седой, ходит себе по горнице и думает что-то. Ивга, приметив, что он глядит, как добрый, поклонилась ему низко и говорит:
– Позвольте, добродею, просить вас о нужде.
– А о какой нужде? – спросил пан, остановясь и наклонив голову.
– У моего отца, – говорит Ивга, – был приемыш Левко. Отец и брат мой тяжко не любили его и довели до того, что он, на беду себе, потянул из отцовского сундука денег. Так его взяли и здесь держат в остроге, а допроса не снимают. Так будьте ласковы, повелите снять с него допрос да и делайте, что знаете…
– Где же твой отец? – спросил судья важным голосом.
– Да мой отец дома, в селе.
– Как же мы с него снимем допрос, когда он дома?
– Да нет, не с отца, а с Левка.
– Ведь же отец твой Левко?
– Да нет, Левко приемыш, а отец-таки отец.
– Ведь же Левковы деньги украдены, так зачем же с него допрос снимать?
– Да нет, у моего отца деньги Левко украл или что, так сидит в остроге. Я его видела, и он мне говорил, что его не допрашивали.
– Ну, а теперь выпустили тебя из острога или как?
