Нашей Ивге так весело на душе, что она ни о чем и не беспокоится. Думает, что когда Левка, по приказу исправника, выпустили, то он, может, побежал к реке выкупаться, а там еще зайдет к дядине, пообедает… В таких мыслях пошла скорее домой и, ожидая Левка, вновь принялась за хозяйство. То съели, то выпили, то забрали, того недосмотрели… Разорение, да и полно! Всплакнула немного, нечего делать, принялась; прибирает, собирает, прячет, хлопочет и все ожидает Левка… Может, остался полдничать у дядины? И хорошо сделал – что бы я тут нашла ему? Как будто после татарского набега, ничего нет! Вот и вечер. Может, он там и переночует, чтоб хорошенько отдохнуть, а завтра придет и примется за дело…
Вот и утро… Не идет Левко!..
«Эге, – все думает Ивга, – знаю, знаю. Это он пошел к людям за деньгами, что должны ему; видно, хочет после такого беспокойства кончить скорее наше дело и чтоб выйти нам от отца на собственное хозяйство. Когда б же скорее собрал и пришел. Пан-отец обещался тотчас нас обвенчать и, по нашей бедности, немного взять за венец…»
И обед, и полдник кончился, а Левка нет. Ввечеру начала Ивга тужить: одно то, отец очень сердится, ходил к голове, спорил с ним за какие-то деньги, что не возвращают. А голова говорит, что-то поличное, которое, по порядку, никогда не возвращается хозяину. А то и Тимоха… Кто его знает, откуда он уже берет деньги! Все с людьми водится и к себе наводит. И когда бы же люди порядочные, а то негодяи, как и сам. Наведет их полную хату, то если и покажется какой проезжающий, он его выгонит, пьет, гуляет, музыка, песни; бьет окна, чарки, бутылки; на сестру кричит, словно на работницу, и не дает ей, сердечной, порядком за что взяться. Верховодит и толчется, как Марко по пеклу (в аду). Нет ей ни в чем воли, а тут еще и Левко не идет, не с кем ей и посоветоваться…
Так она ожидала его день и другой. Нет, не идет, не возвращается Левко! Может, от стыда, что его теперь все будут называть «вором», так он боится глаза показать? Пошла бы к тем людям, что должны ему, да расспросила бы их, приходил ли он к ним, так не знает, кто именно ему должен. На третий день вздумала идти к его дядине; та, наверное, знает, где он находится и что думает делать с собою. Вот и пошла.
Как же увидела ее Горпина, Левкова дядина, так и затрещала на нее:
– Съели, съели моего Левка! Где вы его девали? Разве за тем взяли бедного сироту, чтоб вовсе погубить его? Взял ли там сколько денег или еще только сбирался взять, а вы его скорее и погубить? Да хоть бы и взял сколько-нибудь, так разве он вам не заслужил того? Приемыш живет, как сын у отца, а он был у вас, как крепостной; ночь и день все работал, присматривал, хлопотал, словно за своим добром. Хорошо же вы ему отблагодарили, что человек, бывши в крайней нужде и знавши, что никто ему не поможет, решился тихонько взять… Ну, и нужды нет: поймали на воровстве, так было дома и наказать по воле, а то заперли в «холодную» на целую неделю…
– Да уже его, тетушка, выпустили оттуда, сам исправник приезжал и отпустил…
– А чтоб выпускала лихая година да несчастливая и вашего исправника, и старого лысого Макуху со всем вашим скверным родом и приплодом! – так вопила Горпина. – Выпустили! Вот так ты выпускай! Руки связаны, ноги в железах; сторожей да караульных с преужасными дубинами, как будто за душегубцем, настоящим разбойником… Повели сердечного! Может, до города ему не дадут нисколько и отдохнуть.
– С какими дубинами?.. До какогого… города? – едва могла проговорить Ивга, а сама помертвела, и ноги и руки затряслись…
– С какими дубинами? – дразнила ее Горпина. – Ты, голубушка, и не знаешь ничего? С такими, что если бы из них, хотя одною, один раз угреть твоего глупого батька, так он бы и не встал; а бедного хлопца в препровождении десятка таких повели…
– Да куда же повели?.. Говорите скорее, титуся!..
– Куда? Туда, где козам правят рога, куда бы сослать и твоего батька и брата, Тимоху развратного, и тебя, славную панночку, что умела хлопца только одуривать тем, что будто выйдешь за него, и все для того, чтоб он работал вам. Как же увидели, что уже без него справитеся, так тогда и можно есть человека. Иди же теперь, других одуривай!.. – И начала Горпина плакать о своем племяннике.
Глядя на нее, плакала горько и Ивга и просила Горпину, что, хотя бы на нее не сердилась; и рассказала все, что у нее происходило с исправником и как он обещался отпустить Левка…
Понемногу смягчилась Горпина и объяснила ей, как повели Левка в город, за каким караулом и с какими провожатыми, и повели прямо в острог…
