Как это поразило Ивгу! Не сказавши ни слова Горпине, она пошла от нее домой… Долго и горько плакала… Потом, что вздумала? Начала собираться: навязала в мешок, что ей было надо… Денег нужно – своих нет. Что приобреталось по хозяйству, отдавала отцу, а у него просить не хотела, чтоб не стал выспрашивать, для чего ей нужны деньги. Пошла к соседям, заложила намисто, дукаты, кресты и лучшие плахты, запаслася деньгами, увязала все, как должно; мешок нацепила на себя, подпоясала свиту, взяла палку в руки, помолилась в церкви Богу. Горько, горько заплакала и… пошла!
Уже довольно далеко отошла от своего села, а с самого утра не пила, не ела ничего. Куда ей есть? Ей и на мысль ничего не идет! Идет, идет… Как вот… увидела и узнала писаревых лошадей, навстречу к ней едущих. Полагая, что он тут, она скорее спряталась в высокую траву и прилегла в ней. Он, не видя ее и поя во все горло псалму: «Склонитеся, вики, со человики!» проехал мимо нее.
Когда уже совсем писаря не видно было, она хотела встать… Так что же?.. Совсем не может! Горло пересохло, не евши отощала, ноги не служат, а в мыслях все беда и горе!.. Встала, силится, едва-едва переступает… И, как на беду, никто не встретится, чтоб подвезти ее… Поздно вечером насилу добрела она до города: там была у нее приятельница, вдова. Она к ней… Ее приняли, накормили и успокоили.
Утром, рассказавши приятельнице, за каким делом она пришла в город, и посоветовавшись с нею, пошли вместе к острогу. Получив от них грош, солдат пошел доложить, что такому-то арестанту пришли подать рубашку и булочку. Когда же вышло дозволение, так еще дали гривну, пока их впустили в острог. Тут к ним вышел Левко… Мати Божия! Он ли это? Рубашка на нем грязная, вся в дырах; босой, оброс бородою; половина волос на голове вдоль выбрита, совсем как у каторжного… Ивга и не узнала бы его, если бы он не отозвался к ней:
– Ивга! Ты меня еще не забыла? И здесь нашла!
Ивга стоит, как окаменелая, трясется, и свет бледнеет в глазах. Едва могла проговорить:
– Что ты это наделал?..
– Знаю, что я сделал. Не боюсь Бога милосердного, не боюсь и суда. Почему с меня допроса не снимают? Как бы меня спросили в суде, я бы все рассказал…
– Расскажи мне… Пускай я буду знать, зачем ты это сделал…
– Тебе всю правду расскажу, но и допрос надобно же с меня снять. Вот слушай и судьям скажи: когда я остался в светлице…
– А зачем арестант разговаривает с бабами? – увидевши их, закричал сержант. – Гоните их вон! Подали милостыню, ну и далее.
Тотчас и увели Левка. Насилу успела Ивга отдать ему принесенное. Солдат взял их за руки и вывел из острога…
Что теперь делать Ивге? Левка еще не допрашивают в суде… Он что-то имеет рассказать… и оттого он не боится ничего… Что будет, то будет: пойду в самый суд, попрошу, чтобы скорее его допросили. Вот тогда, когда он не так много виноват, то его и отпустят…
Не знаю, другая на ее месте осмелилась ли бы идти в суд? Как бы другая и доспросилася, а ей и нужды мало: живая, проворная, смелая, в словах бойкая без болтовни – а все тихо, учтиво, скромно. Ее никто не одурит, не испугает, не остановит, ни с намерения не собьет; когда что придумала, так уже она не остановится, доведет до конца; ума в ней было много: от матери своей набралась. Так такая не дойдет, куда ей надо и куда задумала? Оглянувшись туда-сюда, перекрестилась и… пошла!
Спрашивая у встречающихся с нею, наконец доискалася, где тот суд, что исправник присутствует. Вошла… Писарей немало, а народу столько, что и пробраться нельзя. Тут привели арестантов; тут солдат о квартирах; тут человек жалуется, что чужой скот выбил у него гречиху; тут старая мать с просьбою на детей, что не хотят кормить ее; тут о ворах, тут о пожаре, о скоропостижно умершем, и о всякой, всякой нужде хлопочут, а судящие только порядок всем дают.
Осмотревшися, наша Ивга, прислушавшися и приглядевшися ко всему, стала между народом пробираться. Вот и дошла до какого-то пописушки в затрапезном халате, поклонилась и спрашивает:
– Если бы вы, паныченько, сделали милость да скорее допросили бы моего Левка.
– Какого там Левка?.. Поди себе и с ним! Тут некогда, а она носится со своим Левком.
Не оробела Ивга, а тотчас на хитрости. Она подумала, что это еще, должно быть, невелика птица, когда в халатике. Зассорюся я с ним, тогда старший подойдет. Вот она на него с упреком:
– Чего же вы тотчас сердитесь? Я вас прошу, а вы, не знавши человека, тотчас и посылаете его сюда и туда. Сами б проходились…
– Что? Ты еще смеешь и кричать на меня? Сторож, вытолкай ее!
– И, нет, вы меня не толкайте, – еще громче начала говорить Ивга. – Я пришла за делом. Так если вы письменные, то вы не выталкивайте, а выслушайте…
– Да что же ты тут расщебеталась? Я тебя тут за косу… – крикнул было пописушка да и прикусил язык, увидев вышедшего кого-то, – как пересказывала Ивга: рожа у него красная, оброс бородою, лысый, в очках, в кафтане с пуговицами, в руках держит бумагу, перо за ухом, и очень видно, что много нюхал табаку. Вошедши спросил:
– Кто смеет здесь кричать?
